Отзывы о Литераторские мостки

Сегодня исполняется 120 лет со дня рождения народного артиста СССР Юрия Владимировича Толубеева (01.05.1906-28.12.1979). Давно стали взрослыми те, кто никогда не видел его на сцене – и нам повезло, что многие спектакли с его участием были записаны на киноплёнку: «Чайка» (1964), «На дне» (1967), «Мёртвые Души» (1969), а пьесы «Ревизор» и «Гамлет» благодаря режиссёрам Владимиру Петрову и Григорию Козинцеву превратились в полноценные фильмы. На экране Ю. В. Толубеев блестяще справлялся с любыми задачами: его простодушный Санчо Панса («Дон Кихот», 1957) был признан одним из лучших в мире, трогательным и глубоко трагичным получился образ техника Кузьмичёва («Хроника пикирующего бомбардировщика», 1967), и вместе с тем он необыкновенно убедителен в роли профессора физики Петрушевского («Александр Попов», 1949) и очень органично вживается в образ графа Шувалова («Михайло Ломоносов», 1955), или лощёного криминалиста («Достояние республики», 1971). Этот невероятный актёрский диапазон не раз отмечали коллеги и критики, и вот что вспоминает о работе Толубеева над ролями театровед Раиса Моисеевна Беньяш: «Не узнать Толубеева невозможно. Достаточно молчаливого появления в глубине сцены, фразы, сказанной ещё за кулисами, обрывка речи, пойманной нечаянно по радио, чтобы угадать присутствие актера. Его низкий, густой голос большого наполнения выделяется, как звук органа, вступающего в оркестр. Не спутать ни с каким другим и облик Толубеева: его полную, несколько тяжеловатую фигуру, скупой и весомый жест, точный «немногословный» грим, крупные, выразительные руки. Из этого вовсе не следует, что его герои похожи один на другого. Скорее напротив. Их так много и они так разновидны, что их с избытком хватило бы на несколько актёрских биографий (…) Даже глаза Толубеева – небольшие, глубоко запрятанные, светлые, меняются в каждой роли. Потаённые и рыскающие у Полония, они проникновенно ясны у тайного советника Сорина. Насуплены, ощетинены под взъерошенными бровями, загнанные вглубь глаза Бубнова. Мудрый покой в глазах генерала Пантелеева, обведённых чёрными кругами усталости (…) Но главная сила Толубеева в его полном и исчерпывающем внутреннем преображении. В редкой способности абсолютно органического соединения самых разных характеров с неопровержимо верной себе натурой актёра. Возможности Толубеева широки, а жанровая свобода почти не знает предела. С равной естественностью он владеет добрым юмором и язвительной иронией. Одинаково доступны ему серьезная драма и весёлый водевиль, горькая ирония и уничтожающая издёвка. Он бывает патетически гневен, но может быть лиричен и тих. Он изобличает, восхищается, жалеет, негодует, уничтожает. Но его герой всегда и всем человек. Не жанровый портрет, не карикатура, и уж конечно не иконописный лик. Человек, как он есть. Во всём конкретный, единственный, отличимый – личность. Но личность, за которой стоит реальное жизненное явление, а не экземпляр из коллекции раритетов (…) Ещё в те времена, когда будущий артист играл на кларнете в маленьком оркестре такого же маленького Экспериментального театра (он помещался в здании бывшей Думы, под часами на Невском проспекте), Юрий Толубеев любил всматриваться в лица и манеры окружающих его людей. Перебравшись из оркестра на сцену, начинающий исполнитель тянулся к изображению самых разных характеров. Вероятно, в первое время актёр под характером понимал, главным образом, характерность. В девятнадцать лет он сыграл Гордея Торцова, в котором толщинки живота и окладистая, москворецкая купеческая борода были основными сценическими приспособлениями. Позже он услышал от своего педагога Леонида Сергеевича Вивьена слова, которые любил повторять своим ученикам великий русский артист Давыдов: «Вне живой жизни нет и живого искусства... Помните – на сцене всегда надо жить, жить и только жить» (…) В ранней молодости он увлекался собиранием внешних примет характерности. Он считал, что артист обязан коллекционировать как можно больше самых различных впечатлений. Соответственно он и вёл себя всюду. Каждая его прогулка превращалась в работу. Проходя по улице, он не интересовался ни погодой, ни красками неба. Он всматривался в прохожих. То его внимание привлекала особая манера ходить, широко расставив ноги, как будто стремясь утвердить себя. То он ловил мелкие шажки человека, семенящего где-то у самого края панели. Толубеев замечал, как прохожие держат голову, как разглядывают витрины магазинов, как бесстрашно, наперерез транспорту, или, напротив, ежесекундно осматриваясь, торопясь, перебегают дорогу. Он видел, как возникает игра взглядами, когда мимо проходит красивая женщина. У самого Толубеева на эту игру не хватало времени. На улице он был занят профессиональным делом. Он боялся пропустить жизненный материал. И вот как-то раз на Невском проспекте Он встретил Москвина. В то время в Ленинграде гастролировал Московский Художественный театр. Это был любимый театр юного Толубеева. И самым любимым его актером, недосягаемым идеалом стал для него Иван Москвин. Встретив его на улице, среди дня, Толубеев забыл о своей обычной уличной деятельности и стал наблюдать за своим кумиром. Москвин шёл спокойно, не глядя по сторонам, поглощённый своей собственной внутренней жизнью. Но в то же время не вызывало ни малейших сомнений, что он всё видит: и тёплый ласковый день, и красоту строгого Невского, и неспешный ритм толпы, и людей, многие из которых узнавали знаменитого артиста. И Толубеев внезапно, впервые увидел себя со стороны: как он непрерывно оборачивался, забегал вперед, суетился, вертелся так, что начинала болеть шея. Не знаю, тогда ли или несколько позже, но эта случайная, односторонняя встреча двух замечательных мастеров советской реалистической школы (из которых один и не подозревал о своей роли в формировании нового большого таланта) заставила молодого артиста задуматься об истоках психологического искусства, о том, что фотографирование – не лучший путь к созданию глубокого сценического характера. Уже тогда Толубеев понял, что есть вещи гораздо более существенные и значимые, нежели простая похожесть, умелое воспроизведение мелких человеческих чёрточек, подмеченных и воплощённых с буквальным повторением виденной натуры. И теперь Толубеев наблюдает. Он фиксирует в памяти приметы человеческой индивидуальности, ещё и не задумываясь о том, какие из них и когда сослужат свою службу. Он не ведёт счёт своим накоплениям, но пользуется ими широко, доставая из запасов полными пригоршнями, умело просеивая и не учитывая сколько осталось. Истраченное пополняется само, оно возмещается в движении жизни, в её постоянном процессе. Может быть поэтому, герои Толубеева так реальны, так ощутимо конкретны, как будто являются на подмостки с Невского проспекта или из Екатерининского садика перед театром. Толубеев любит и ценит ярко выраженные драматические характеры. Играть человека вообще, просто хорошего, некое среднеарифметическое, составленное из общеизвестных достоинств и нескольких уравновешивающих достоинства недостатков, он не то что не любит, он откровенно не выносит. «Не роли, a табуреты» – говорит он в таких случаях. Густо, основательно, крепко отрубает это слово «табуреты», так что перед глазами моментально возникает топорный, унылый экземпляр этой элементарной мебели, сколоченный кое-как и торчащий всеми своими грубыми, необструганными углами. Правда, и в «табуретах» не может не проявиться личность Толубеева, его мощная индивидуальность. Он придаёт жизненную плотность любому характеру, производит впечатление достоверности и масштабности сам по себе. Но каждый раз, попадая на спектакль такого рода, испытываешь чувство острого огорчения от того, что сила и мощь таланта уходят на оправдание конфликта, который слишком ничтожен, чтобы тратить крупный заряд искусства на его сценическую реабилитацию».

Сегодня исполняется 155 лет со дня рождения скульптора Леонида Владимировича Шервуда. Представитель известной художественной династии, он не стал, в отличие от отца и брата, архитектором, а сначала занимался живописью в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, а затем выбрал путь скульптора. Л. В. Шервуд и сам станет преподавателем в реформированной после революции Академии художеств, вот как он сам вспоминал об этом опыте в 1936 году: «В это время Наркомпрос начал организовывать Академию как культурное учебное заведение. По идее Луначарского к работе Академии были привлечены все направления в искусстве. Под сильным влиянием Петрова-Водкина была разработана учебная программа. Синайского, Гинзбурга и меня назначили педагогами на общий курс. Через общий курс проходили все вновь поступившие, без различия специальностей. В течение года здесь проходили начальные сведения по скульптуре, живописи и архитектуре. Совместно с Синайским мы создали курс конструкции геометрических объёмов, чтобы познакомить учащихся всех специальностей с основными законами формы. Этот вводный курс развивал чувство ритма, гармонии объёмов и объёмных пропорций. Впоследствии многие из обучавшихся у нас архитекторов говорили мне, что общий курс дал им руководящие понятия по композиции новых форм архитектуры. Скульпторам и живописцам этот курс также давал навыки для правильного композиционного построения. Этот курс наш соответствовал знаменитой трёхцветке Петрова-Водкина, благодаря которой живописцы овладели силой и яркостью цвета в живописи, что дало так много нашему агитационному плакату и подняло его на мировую высоту. Как-то я разговорился с А. Н. Римским-Корсаковым, сыном композитора, теоретиком и музыкальным критиком. Он рассказывал о виденных им за границей архитектурных шедеврах. Я сказал ему: «Андрей Николаевич, ведь есть выражение, что архитектура – это застывшая музыка, – вот вы как теоретик переложили бы законы музыки на законы архитектурных форм». Он улыбнулся: «У нас есть единица – нота, которая имеет высоту, продолжительность, тембр, с ней мы можем оперировать, а у вас в пластическом искусстве такой единицы нет». Мне показалось, что это неправильно, и я всю дорогу домой думал и искал эту нашу единицу и, подходя к дому, решил, что куб и другие геометрические элементы представляют из себя единицу, так как тоже имеют три измерения – высоту, длину и глубину. Куб разлагается на целый ряд меньших кубов, что даёт возможность построить законы ритма объёмов. Это я и ввёл в курс конструкции объёмов на общем курсе Академии».

Сегодняшняя погода словно приглашала к труду на свежем воздухе! На «Литераторских мостках», вместе с учениками и их родителями, прошёл весенний субботник. Ольга Сергеевна провела для ребят обзорную экскурсию по Некрополю. После этого школьники и их родители, вооружившись граблями, активно включились в уборку территории. Мы искренне благодарим всех участников за их вклад и активное участие!

Сегодня исполняется 140 лет со дня рождения гистолога, академика Алексея Алексеевича Заварзина (25.03.1886-25.07.1945). Он родился в Петербурге в семье владельца слесарно-механической мастерской, учился в гимназии Карла Мая. Интерес к биологии у мальчика сформировался во многом под влиянием преподававшего в гимназии К. М. Дерюгина (гидробиолога, профессора Петербургского университета). В 1902 году, в возрасте 16 лет он поступил на Естественное отделение Физико-математического факультета. Первоначально он выбрал в качестве специальности зоологию, но уже на втором курсе перешёл на кафедру анатомии и гистологии А. С. Догеля и начал заниматься под его руководством. В 1905 г., в связи с первой революцией, университет был закрыт. В этом же году на А. А. Заварзина напали черносотенцы, жестоко его избили – в результате чего он получил серьёзные травмы черепа. Оправившись после травмы, по рекомендации Догеля он направился в Германию, в Гейдельбергский университет, где стажировался в течение года. В 1906 г. А. А. Заварзин вернулся в Петербург, где приступил к написанию дипломной работы, в которой он исследовал тонкую структуру клеток эпителия десцеметовой оболочки глаза млекопитающих. Защитив работу в 1907 г., он остался при кафедре для подготовки к профессорскому званию. Тогда же Заварзин приступил к преподаванию – как на университетской кафедре, так и в Женском мединституте, на Высших естественно-научных курсах. В 1913 г. Заварзин защитил магистерскую диссертацию на тему: «Гистологическое исследование чувствительной нервной системы и оптических ганглиев насекомых». В этот период он также помогал А. С. Догелю в создании первого русского журнала морфологов – «Архива анатомии, гистологии и эмбриологии». Административный и педагогический талант А. А. Заварзина в полной мере проявился при создании университета в Перми, а также в создании двух его факультетов – медицинского и биологического. Ему приходилось работать в невероятно сложных условиях разрухи, революции и гражданской войны. Несмотря на то, что Заварзин поддерживал революцию, в начале 1920-х он попал в заключение из-за того, что покидавшие город белогвардейцы собирались эвакуировать университет. Профессора, Заварзин в том числе, бойкотировали эвакуацию, но несмотря на это, вплоть до 1942 г. чиновники препятствовали его вступлению в Академию наук. В Перми Заварзин формирует задачи сравнительной гистологии – нового направления в науке. В 1922 г. Заварзин был избран по конкурсу на должность заведующего Кафедрой гистологии Военно-медицинской академии в Петрограде. Вскоре он заканчивает работу над статьёй «Параллелизм структур как основной принцип морфологии» и публикует её в Германии. Новое направление в науке (параллелизм или сравнительная гистология) встретило разное отношение со стороны учёных: например, знаток нейрогистологии беспозвоночных шведский учёный Ханстрем положительно отзывался об этой теории, а отечественный профессор А. В. Немилов выступил с резкой критикой Заварзина – и с этого времени стал его непримиримым противником. Некоторые видели в его концепции идеализм и антидарвинизм, что стало причиной публичной проработки идеологических ошибок Заварзина в Военно-медицинской академии. В Петрограде А. А. Заварзин организует высшее учебное заведение нового типа: больница – вуз – техникум, на базе больницы И. И. Мечникова. В конце 1920-х он пишет учебники по эмбриологии и гистологии, которые выдержали несколько переизданий. В этих учебниках и на своих занятиях Заварзин стремился привить ученикам общебиологический подход к человеческому организму, который был воспринят коллегами учёного с большой настороженностью и стал предметом ожесточенной критики. Однако уже в 1932 г. Заварзин начинает работать в Отделе общей морфологии Всесоюзного института экспериментальной медицины. Здесь он хотел создать благоприятные условия для равноправного объединения усилий биологов и медиков в разработке медицинских проблем. Для этого потребовалась коренная реорганизация Института и создание при нём крупных общебиологических отделов.Одним из которых был Отдел общей морфологии – именно его впоследствии возглавит А. А. Заварзин. Сотрудники Отдела, пропагандируя эволюционные идеи, привлекали большую аудиторию учёных-медиков, и было принято решение создать Ленинградское общество анатомов, гистологов, эмбриологов. Председателем этого общества стал А. А. Заварзин. В середине 1930-х при Отделе была создана аспирантура и Институт повышения квалификации. Когда началась Великая Отечественная война А. А. Заварзин сосредоточился на преподавании в Первом медицинском институте, но уже в конце ноября 1941 г. в состоянии сильного истощения он был эвакуирован вместе с семьей в Томск. Здесь при его участии была организована кафедра гистологии, и А. А. Заварзин её возглавил. Именно в Томске он начал писать популярные лекции об органах и тканях и закончил фундаментальный труд «Очерки эволюционной гистологии крови и соединительной ткани». В сентябре 1943 г. А. А. Заварзин был избран в действительные члены Академии наук СССР. Осенью 1943 г. и вечной 1944 г. Заварзин выезжает в длительные командировки в Москву и Ленинград. Вскоре его назначают директором Института цитологии, гистологии и эмбриологии АН СССР. В последний год жизни А. А. Заварзин стремился объединить усилия гистологов, цитологов и эмбриологов и создать мощный научный центр на базе Отдела Общей морфологии Института цитологии, гистологии и эмбриологии, которым он руководил. Он стремится к тому, чтобы отечественная биология снова вышла на мировую арену, однако вскоре учёный, чьё здоровье было подорвано голодом, болезнями и интенсивной работой, уходит из жизни. Академия наук СССР переиздаёт его труды и учреждает премию его имени. К сожалению, эта премия будет вручена только один раз, и вскоре о ней забудут, поскольку конец 1940-х годов стал временем упадка науки, в том числе биологии.

☀«Литераторские мостки» ушли на традиционную весеннюю просушку с 23 марта по 23 апреля. Но мы не прощаемся! Мы продолжим рассказывать о великих деятелях науки и искусства. Оставайтесь на связи!

Сегодня исполняется 165 лет со дня рождения публициста, историка революционного движения Василия Яковлевича Богучарского-Яковлева (04.03.1861-21.05.1915). Его настоящая фамилия – Яковлев, но работал он под псевдонимом «Богучарский». В. Я. Яковлев родился в г. Богучаре Воронежской губернии в семье небогатого мелкопоместного дворянина, любившего литературу и увлекавшегося политикой. В 1872 году поступил в Воронежскую Михайловскую военную гимназию, где в то время преподавали Н. Ф. Бунаков и А. П. Киселев (впоследствии оба будут похоронены на Литераторских мостках) – именно в гимназические годы начали формироваться демократические убеждения будущего публициста. В 1879 г. Яковлев отправился в Петербург, где поступил в Константиновское артиллерийское училище, где попал в юнкерский кружок «Народной воли». По окончании училища В. Я. Яковлев был направлен на службу в Сибирь, в Амурский казачий полк, откуда вернулся в 1884 г. в Петербург, где вскоре был арестован как участник «Народной воли» – помимо того, что в его личных вещах были обнаружены два номера одноимённого журнала, его имя также было обнаружено в записных книжках арестованного ранее Германа Лопатина. 17 июля 1885 г. Яковлев был сослан на три года в Тобольскую губернию, однако в 1888 г. принял участие в коллективном протесте против тобольского губернатора и был сослан ещё на два года в Якутскую губернию. В 1890-е он жил преимущественно в Воронеже, где вёл активную культурно-просветительскую работу, участвовал в создании публичных библиотек, сотрудничал в газете «Воронежский телеграф». Находясь под негласным надзором полиции он тем не менее включался в деятельность местного земства, различных культурных и просветительских обществ. Кроме того, он активно поддержал новую революционную организацию – «Народное право», стремившейся к сплочению всех оппозиционных сил во имя решения главной задачи – завоевания политических свобод. Именно в Воронеже он начинает интересоваться историей революционного движения. Ещё в Сибири Богучарский-Яковлев начал собирать материалы о деятельности различных революционных организаций и групп. В 1892 г. он едет за границу, чтобы изучить архивы русской революционной эмиграции. Чтобы продолжить научную работу, он едет в 1896 г. в Москву, а с 1897 г. получает разрешение на постоянное жительство в Петербурге, однако окончательно он покидает Воронеж только в 1900 г. В Воронеже вышли его первые очерки по истории мирового освободительного движения – книги «Георг Вашингтон» и «Маркиз Лафайет (деятель трех революций)», а также был переведён на русский язык ряд прогрессивных исторических и философских трудов западных авторов. В 1900 г. в журнале «Мир Божий» выходит ряд статей Богучарского, посвящённых истории политического движения 1830-1840-х, а спустя год была опубликована его книга «Три западника сороковых годов (П. Я. Чаадаев, В. Г. Белинский, А. И. Герцен)». В начале 1900-х годов он Богучарский-Яковлев придерживался марксистской позиции, однако вскоре отошёл от него, заняв нейтральную позицию. В этот период он публикует статьи о Н. А. Добролюбове, А. И. Герцене, очерк об истории демократической журналистики. Кроме того, вместе с П. Е. Щеголевым, В. Я. Богучарский-Яковлев издавал известный историко-революционный журнал «Былое», на страницах которого печатались воспоминания деятелей революционного движения и документальные материалы. Однако просуществовал этот журнал только в течение двух лет и был закрыт в 1907 г. В 1912 г. выходит его большая монография «Активное народничество семидесятых годов» – богатый архивный материал позволил ему подробно рассмотреть историю различных кружков и организаций. Последнее крупное исследование Богучарского – «Из истории политической борьбы в 70-х и 80-х гг. XIX в. Партия «Народной воли», её происхождение, судьбы и гибель» – несмотря на то, что автор собрал обширный материал и впервые составил наиболее подробную хронологию существования «Народной воли», эту книгу подверг резкой критике В. Г. Плеханов.

Сегодня – день памяти поэта Михаила Алексеевича Кузмина (18.10.1872-01.03.1936), его не стало 90 лет назад. Его высоко ценили современники, и многие были убеждены, что его имя и творчество непременно должны остаться в истории русской литературы. В 1922 году в журнале «Книга и революция» историк искусства и литературный критик Эрих Голлербах (1895-1942) писал: «Жизнь сама отмечает достойных: годы Революции (...) отмели в сторону от широкой литературной дороги, столкнули с творческого пути всех, кто любил себя больше, чем жизнь. Их было так много перед Революцией – маленьких, самовлюбленных писак (...) Не таковы подлинные поэты, прирождённые служители муз, творцы непреходящих ценностей, причастные не случайному злободневному успеху, а нетленной духовной культуре (...) Кузмин, Блок и Ахматова – три поэта, подарившие нам в годы Революции не одну пригоршню самоцветов». Статья называется «Радостный путник» и почти целиком посвящена творчеству Михаила Кузмина: «Я не верю (искренно и упорно), что М. А. родился в Ярославле, 6-го октября 1875 г. (М. А. Кузмин мистифицировал свою дату рождения, и даже на его надгробии указан 1875 год), что вырос он в Саратове и Петербурге. Это только приснилось ему в «здешней» жизни. Он родился в Египте, между Средиземным морем и озером Мареотис, на родине Эвклида, Оригена и Филона, в солнечной Александрии, во времена Птолемеев. Он родился сыном эллина и египтянки, и только в XVIII-ом веке влилась в его жилы французская кровь, а в 1875-ом году – русская. Всё это забылось в цепи перевоплощений, но осталась вещая память подсознательной жизни: он любил Александрию и вот – не в силах разлюбить её на берегах Невы. Он любил Италию и Францию XVIII-го века, и вещая память любви подсказала ему в ХХ-ом столетии всё пережитое раньше (...) Лучшие достижения Кузмина – его стихи (...) Незабываемое привлекательны «Сети»; мелководны, но прекрасны «Осенние озера»; очаровательны «Глиняные голубки». Не знаешь, чему больше радоваться, – мастерству стиха, этому музыкальному воркованию рифм, нежности настроений или яркости красок. Как в стихах своих, так и в прозе Кузмин особенно замечателен как тонкий живописец слова. Его описания людей и местностей полны «прекрасной ясности», не многословны, но многозначительны. Он умеет гипнотизировать читателя немногими фразами (...) Я не стану говорить о совершенстве стиля и техники Кузмина, о певучей красоте его ритмов, о законченности его прозы, как не стану упоминать и о некоторых, свойственных не одному Кузмину, жестоких промахах, – всё это достаточно известно всем, кто стоит на страже судеб нашей литературы. Едва ли я ошибусь, если скажу, что для Кузмина не существует современности. Он то погружается мыслью в далёкое прошлое, в милую старину, то углубляется в лабиринт личной, интимной жизни. Все его произведения, мечтательные и фривольные, игривые и жеманные, окутаны флёром странной самоуглублённости, – я говорю «странной» потому, что это не философская интроспекция, не созерцание идей и символов (с которыми у Кузмина мало общего), а какой-то сон наяву, постоянный транс, коматозная истома. Пронизывая пёстрые декорации и туманные картины стихов, повестей, романсов, смотрит на нас с каждой страницы его рассеянный, самоуглублённый взгляд, лениво и снисходительно взирающий из-под тяжёлых опущенных век на недобрую и томительную мирскую суету, от которой можно было бы отказаться навек, если бы не... «вещая память любви». Она мила ему, эта «суета мирская», ему милы люди, всякие люди, низкие и благородные, глупые и умные, невежественные и просвещённые: в каждом можно и нужно любить человека. Любовь к человеку – вот пафос творчества Кузмина, и это делает его глубоко народным, в лучшем смысле слова, поэтом. Может быть, он и «не дорожит любовию народной», зато он дорожит своею любовью к народу, к людям, к человеку, к душе человеческой, к лику человеческому (...)»

1 марта – день памяти Михаила Алексеевича Кузмина (18.10.1872-01.03.1936). Если вы любите поэзию, приходите к 12:00 на Литераторские мостки (Расстанная улица, д. 30). Вы можете прочесть у памятника М. А. Кузмину одно из его стихотворений. Собираемся у памятника М. А. Кузмину. Как к нему пройти? Выйдите на площадку к памятнику И. П. Павлову (недалеко от церкви), затем пройдите мимо памятника В. М. Гаршину и композиторского участка (памятники М. М. Чернову, В. В. Щербачеву) на территорию большой площадки возле памятника Ульяновым. Памятник М. А. Кузмину находится напротив мемориала Ульяновых.

Сегодня – день памяти народной артистки РСФСР Татьяны Владимировны Щуко (07.09.1934-21.02.2016). В 2002 году театровед Елена Горфункель написала для журнала театр статью, посвященную актрисе, – «Дух жертвенный и несокрушимый». Приведем ее фрагмент: «Татьяна Владимировна Щуко – народная артистка России. Интеллигентная ленинградская театральная актриса. Все эти определения заслуживают особого внимания. Интеллигентная потому, что оканчивала филологический факультет Ленинградского университета и вылетела из общего университетско-театрального гнезда 50-х годов (то есть из театральной самодеятельности ЛГУ); потому что родилась в семье известного архитектора Владимира Алексеевича Щуко, автора доходных домов на Кронверкском проспекте в дореволюционном Петербурге, а затем пропилеев Смольного института, советских павильонов на международных выставках до войны и монументального проекта Дома Советов, на вершине которого должен был возвышаться исполинский Ленин, а в последние годы ректора архитектурного института. В. А. Щуко также был известным театральным художником, работавшим и в Старинном театре, и в новообразованном в 1919 году БДТ. Все эти обстоятельства, конечно, предполагают интеллигентность, но не гарантируют её. Татьяна Щуко интеллигентна по духу и по характеру. Скажем ещё так: по поведению в театральной среде и по актёрским качествам. Отсюда прямой путь ко второму, ленинградскому происхождению – с жизнью в себе и для других. Со склонностью к устойчивости и терпению. Она не персонаж многолюдных светских собраний, она актриса и всё. Не считая, правда, того, что ещё была женой и остаётся матерью. Сорок с лишним лет Щуко играет на сцене одного театра, сначала областного Театра драмы и комедии, потом, в пору всеобщего разрыва с прошлым и переменой всего и повсюду, в эпоху переименований — в Театре на Литейном. Однажды, это было в начале 70-х годов, молодой и многообещающий режиссёр пригласил её к себе в Малый драматический театр. Татьяна Владимировна решилась, и это был единственный случай, когда она была уволена из «своего» театра, по собственному желанию, и перешла в другой, где проработала полтора месяца: поучаствовала в субботнике, вымыла полы в зрительном зале, а потом вернулась «домой». Было ли ей «дома» хорошо? По-разному бывало. Дело доходило до того, что она бросалась к главному режиссёру с просьбой о свободе, но ленинградский характер не из отчаянных, он из жертвенных. Поэтому Татьяна Владимировна осталась и остаётся На Литейном, в театре, как бы спрятавшемся от лишних глаз внутри двора. Боязнь тоски, которая охватывает того, кто покидает свой дом (кто жил и чувствовал в этой Северной Пальмире, тот понимает), останавливала актрису в редкие минуты сопротивления. И то и другое – страх расставания и желание двигаться вперед – у неё идут рука об руку. Она ведь не консерватор какой-нибудь: вплоть до сегодняшнего дня открыта самым неожиданным предложениям. Например, Игорь Ларин довёл почти до конца репетиции «Медеи» Еврипида с нею. Это был спектакль о превращении пастуха, склонного к фантазиям (из-за избытка свободного времени под палящим солнцем), в женщину из страшной античной сказки, в детоубийцу. Татьяне Щуко предназначались две роли — мужская и женская, что тоже ей не внове: в «Скупом» Геннадия Тростянецкого она играла роль дядюшки Симона. Наконец, что значит определение «театральная актриса»? Лишь то, что в кино и на телевидении почти не снималась. Для современного актёра или актрисы это, на чей-то взгляд, ущерб. С другой стороны, разве экранный успех не внушает подчас подозрение в творческой состоятельности актёра? Успех скорый и непрочный у серьёзного и опять-таки интеллигентного актера не вызывает доверия. У зрителя, критика – тоже. Оборотная сторона разборчивости или везения такова, что круг известности без поддержки кино скромен: в Ленинграде-Петербурге все знают Татьяну Щуко, в Москве знают те, кто с ней работал в Ленинграде, в Петрозаводске – те, кто видел её на сцене тамошнего русского Театра драмы, а это было в 1956-1958 годы. Сорок с лишним лет Щуко играет на сцене одного театра сначала областного Театра драмы и комедии, потом, в пору всеобщего разрыва с прошлым и переменой всего и повсюду, в эпоху переименований – в Театре на Литейном. Ленинградская театральная актриса Татьяна Щуко сыграла в своём тихом доме более ста ролей. Она работала с Яковом Хамармером, Камой Гинкасом, Ефимом Падве, Львом Додиным, Геннадием Тростянецким, Григорием Козловым и другими режиссёрами. Список, который не всякая кинозвезда имеет в биографии. Мастера, встречавшиеся с нею хотя бы раз, непременно возвращались к ней или возвращали её к себе».

Председатель Комитета по культуре почтил память Николая Семёновича Лескова Сегодня Председатель Комитета по культуре Санкт‑Петербурга Фёдор Дмитриевич Болтин возложил цветы к могиле писателя на «Литераторских мостках».

Завтра – день памяти композитора Андрея Павловича Петрова (02.09.1930-15.02.2006), его не стало 20 лет назад. Для одних Петров – автор серьезных симфонических произведений (например, симфонии «Время Христа»), для других – автор необычного балета «Сотворение мира», поставленного на сцене Большого театра Н. Касаткиной и В. Василёвым, а затем экранизированного и превратившегося в фильм-балет «Адам и Ева»; однако для большинства он – автор музыки к многочисленным фильмам: «Человек-амфибия», «Я шагаю по Москве», «Берегись автомобиля», «Служебный роман», «Жестокий романс» и многих других. Но также было много тех, кто знал А. П. Петрова лично, и в 2015 году в издательстве Ивана Лимбаха вышла книга воспоминаний о композиторе – «Ваш Андрей Петров». Предлагаем вам фрагмент главы «В этой жизни мы были соседями» – ее написал академик Жорес Алферов: «Мы не были близкими друзьями с Андреем Петровым, но в нашей жизни случались встречи, о которых я вспоминаю с сердечной теплотой и радостью от сознания, что знал его. А началось наше знакомство с того, что в дом на Петровской набережной, который называют «Дворянским гнездом» переехал мой близкий друг, один из самых замечательных ленинградских актеров, Владислав Стржельчик. К тому времени Андрей Павлович уже был в этом доме старожилом. Мы с ним встретились в гостях у Владислава Игнатьевича и как-то очень непринужденно, что называется, без разведки, сошлись в разговоре. А потом представился случай пригласить его в наш Научно- образовательный центр, где мы в 1999 году открыли лекторий «Прощание с ХХ веком» (позже он стал называться «Наука и культура ХХІ века»). И Андрей Павлович по моему приглашению выступил там с лекцией о современной петербургской музыке. В нашем лектории выступало много интереснейших людей, но та встреча, какую провел он, была особенной. Он то и дело садился за пианино и иллюстрировал сказанное фрагментами. Его лекцию слушали школьники, студенты, научные сотрудники – и всем им было очень интересно с ним общаться. Андрей Петров – это большое имя в нашей музыке. Думаю, мы просто не знаем композиторов, которые бы так успешно, как он, работали в самых разных жанрах. Я точно помню дату той музыкальной встречи в лектории – она проходила 15 марта 2002 года. Это был день моего рождения, и чудесней подарка по такому случаю трудно было пожелать (...) Есть продолжение истории с «Дворянским гнездом», с которого я начал эти заметки. У нас была квартира недалеко от Научно-образовательного центра, на улице Жака Дюкло. И Тамара, моя супруга, стала меня убеждать что хорошо бы продать эту квартиру и купить другую, в центре. Я сразу решил, что квартира должна быть на Петровской набережной. Как раз посередине между Научно-образовательным центром и Академией наук на Васильевском острове, где я тоже работал. И как-то на одной из наших встреч Андрей узнал об этом нашем семейном намерении и тоже включился в поиски. Вдруг он звонит и сообщает, что продается квартира на одной лестничной площадке с ним. Кто-то оттуда съезжает. Конечно, я обрадовался такому варианту – быть соседом Андрея Петрова. К огромному сожалению, нам не удалось сговориться, потому что сумма, которую запросил хозяин квартиры, оказалась для меня просто неподъемной. Ну а потом, когда я получил Нобелевскую премию и мог решить этот «квартирный вопрос», тот человек уже передумал продавать квартиру. Андрей ужасно огорчился. Ему тоже, видимо, было бы приятным наше соседство. В конце концов, я купил квартиру в соседнем с ним доме, принадлежащем военно-морскому ведомству. Само ощущение соседства с ним было, в первую очередь, даже не географическим, а человеческим. И когда я слышу его музыку, мне всегда кажется, что она адресована и лично мне».

9 февраля 1844 года родился юрист, доктор уголовного права, почётный член Петербургской Академии наук Анатолий Федорович Кони (09.02.1844-17.09.1927). Предлагаем вам сегодня вспомнить о нем вместе с Корнеем Чуковским, автором следующих строк: «Когда я познакомился с Кони, он был почетный академик, сенатор, действительный тайный советник, член Государственного совета, кавалер самых больших орденов. Знающие люди в ту пору учили меня, что на конвертах писем, обращенных к нему, я должен будто бы непременно писать: «Его высокопревосходительству». Я так и писал. Из всех моих тогдашних знакомых то был самый именитый сановник. Не просто превосходительство, а высокопревосходительство. Но пришла революция – и сразу, в какой-нибудь час, все это ушло от него, и в обглоданном войной Петрограде он сделался просто Кони, такой же гражданин, как и все. И замечательно: ему и в голову не пришло пожалеть о своем благоденственном прошлом, обидеться на революцию, лишившую его всех званий, орденов и чинов. Семидесятипятилетний старик, сгорбленный дугою, с больными ногами, он взял свои костыльки и пошел, ковыляя, по улицам, в самые дальние концы Петрограда – читать лекции красноармейцам, курсантам, рабочим в нетопленных, промозглых помещениях, которые носили громкое название клубов. Из-за гражданской войны и блокады эти клубы были так ограничены в средствах, что за двухчасовую лекцию вознаграждали его – да и то не всегда! – ржавой селедкой или микроскопическим ломтиком заплесневелого хлеба (...) Голос у него был тогда слабый, стариковский, простуженный, но слушали его с таким жадным вниманием, что шепот его доходил до самых далеких рядов. До чего любили его слушатели, видно хотя бы из того, что в 1921 году в день его рождения к нему пришла делегация от них и поднесла ему белый хлеб – драгоценность в те годы почти легендарная. Это так растрогало и взволновало его, что он тогда же заявил с дрожью в голосе, что считает этот маленький хлебец одной из лучших наград, какие он когда-либо получал в своей жизни. Учитель Семен Михайлов (Ярославская область) (…) прислал мне такое письмо: «Я один из немногих оставшихся в живых студентов Института живого слова. Я хорошо помню, что некоторые из нас, слушателей литературно-творческого отделения, с нетерпением подстерегали момент, когда в коридоре появится Анатолий Федорович Кони. Тогда мы (3-4 человека) уходили из своей аудитории и шли к «ораторам». Там, буквально разинув рты, мы слушали Кони. Уважение к нему было безгранично. Он не пользовался никакими конспектами, не употреблял никаких междометий, сидел с полузакрытыми, порою совсем закрытыми глазами. Когда он рассказывал о старых судебных процессах, он – я уверен в этом – забывал, что перед ним студенты двадцатых годов, и заново переживал то, что пережил раньше» (...) С начала революции и до своей последней, предсмертной болезни Анатолий Федорович, по подсчету друзей, прочитал около тысячи лекций!»

Сегодня исполняется 155 лет со дня рождения литературоведа, академика, профессора Московского и Ленинградского университетов Александра Сергеевича Орлова (04.02.1871-06.03.1947). Вот как вспоминал о нем его ученик, советский лингвист Александр Александрович Реформатский: «Я много слушал Орлова, работал у него в семинариях, сдавал ему палеографию и народную словесность, а семинарий был по курсу древнерусской литературы (…) Слышал я блестящие доклады Александра Сергеевича в Обществе любителей российской словесности и в ГАХНе (Государственной академии художественных наук), где он брал, допустим, Летопись и показывал, что это в отдельных местах настоящая поэзия, обладающая своей, особой поэтикой, которую Орлов мастерски описывал и показывал в своих выступлениях. В начале 30–х годов А. С. Орлов был директором Музея книги, документа и письма и приезжал в Москву, которую он покинул после избрания в академики, в научно – исследовательский институт ОГИЗа (Объединения государственных книжно-журнальных издательств), где я в то время работал (…) Интереснее у нас были встречи во второй половине 30-х годов, когда работали две орфографические комиссии*: одна в Ленинграде при Академии наук (Обнорский, Щерба, Бархударов, Филиппов, Чернышов, Ляпунова, Истрина, Ляпунов), другая в Москве, при Ученом комитете Наркомпроса (Ушаков, Аванесов, Реформатский, Сергиевский, Сухотин, Шапиро). В 1936 году по обоюдному желанию была организована объединительная сессия в Ленинграде в «Де-Сьянс» (имеется в виду Académie des sciences, Академия наук), как говорил А. С. Орлов (…) На последнем заседании шла речь об орфографических случаях с ц и шипящими и стоящим рядом с ними гласными. Щерба привел пример, не подходящий под выработанное правило: «муха-цокотуха» (а не «цёкотуха». Борис Михайлович (Ляпунов) сейчас же подал реплику: «А комар – пискун». Когда же зашла речь о написании шипящих в глаголах, то Борис Михайлович мечтательно заметил: «А в старину-то писали «ж»: ЕЖЬ». Орлов ему резонно заметил: «Борис Михайлович! Да ведь последними-то так писали Кирилл и Мефодий!» (…) В Москве на каком-то отчетном собрании Гуманитарной секции АН СССР Орлов еще раз нахваливал нас в пику официальной части АН, а в кулуарах рассуждал так: «Вот, как это у лингвистов зовется: «выветривание семантики», что ли? Так вот и тут: мы с Митькой (это Дмитрий Николаевич Ушаков, а они были однокурсники) все думали по молодости «Де-Сьянс, Де-Сьянс!», а на поверку-то одни колонны остались». *Подробнее о работе этих и других орфографических комиссий вы можете почитать здесь: https://gramota.ru/journal/stati/pravila-i-normy/iz-istorii-reformirovaniya-russkogo-pravopisaniya

Сегодня – день памяти патофизиолога, академика Виктора Васильевича Пашутина (28.01.1845-02.02.1901), его не стало 125 лет назад. Он родился в Новочеркасске в семье священника. Не завершив обучение в Воронежской семинарии, в 17 лет он поступил в Императорскую Медико-хирургическую академию. Несмотря на то, что Пашутин больше интересовался химией, он поступил в физиологическую лабораторию, которой руководил профессор Сеченов. Еще будучи студентом, он выпустил брошюру «Новые эксперименты над головным и задним мозгом лягушки, проведенные профессором Сеченовым и студентом Пашутиным в 1865 году», а по завершении Академии получил серебряную медаль. В. В. Пашутин занимался изучением ферментативного компонента пищеварительной системы. В 1871 г. он защитил диссертацию на тему: «Некоторые эксперименты с ферментами, преобразующими крахмал и сахар в глюкозу». Результаты этих исследований впоследствии стали основой для его теории патогенеза сахарного диабета. За эту работу Пашутин был награжден степенью доктора медицины. Вскоре ему было присвоено и звание доктора наук. В начале 1871 года ученый отправился в командировку в Лейпциг, где он проводил эксперименты по выделению лимфы у собак. Затем Пашутин посетил Страсбург, где приступил к изучению патологии, а затем еще год изучал во Франции процессы гниения и ферментации. В 1874 году В. В. Пашутина назначили профессором Казанского университета на кафедру общей патологии. В Казани он организовал первую в России патологическую лабораторию, где изучал сердечно-сосудистое кровообращение и разработал модель сердечно-сосудистой системы. Именно в Казани, где Пашутин проработал пять лет, будут изданы его «Лекции по общей патологии». В 1879 году В. В. Пашутин был назначен профессором общей патологии в Медико-хирургическую академию в Петербурге. Здесь он уделял больше внимания экспериментам, что позволило ему значительно улучшить процесс преподавания общей патологии. Также при Медико-хирургической академии была создана лаборатория экспериментальной патологии. В этот период вышло его двухтомное учебное пособие «Уроки общей патологии». Кроме того, В. В. Пашутин занимался изучением обмена веществ, гипоксии, авитаминоза и сформулировал теорию патогенеза сахарного диабета.

Сегодня исполняется 170 лет со дня рождения художника Наркиза Николаевича Бунина (01.02.1856-13.03.1912). Его имя сейчас вряд ли кому-то известно, но не так давно журналист Сергей Глезеров в своей книге «Закат блистательного Петербурга. Быт и нравы Северной столицы Серебряного века» (2021, издательство «Центрполиграф») описал один интересный случай, связанный с художником Буниным: «Дело было в начале марта 1903 года в залах Пассажа на Невском. Среди представленных на выставке работ всеобщий ажиотаж вызывала картина известного в ту пору, а сегодня почти забытого художника Наркиза Николаевича Бунина (1856-1912) Писал он в основном батальные картины, сегодня их можно увидеть в Артиллерийском и Военно-морском музеях. «Бунин, потеряв надежду выдвинуться на выставках своими видами "сенокосов", пустился писать "сенсационные картины", – писал критик. – Первый его опыт "Рыбная ловля" оказался неудачным, и, вероятно, автор откажется от повторения подобных мотивов, безусловно, не подходящих для серьезного художника». Именно эта картина Бунина и вызвала настоящий скандал на выставке в Пассаже. Она изображала Льва Толстого и Илью Репина за рыбной ловлей, причем оба были с голыми ногами, а из одежды на них фигурировали одни лишь рубахи. Сын Льва Толстого, граф Л. Л. Толстой, посетив выставку, так разгневался, что немедленно послал отцу телеграмму, прося его совета, как поступить, чтобы картину немедленно убрали с выставки. Однако, по словам самого Бунина, сходство рыбаков с известными персонажами – просто случайность. Тем не менее, возмущение публики нарастало и, наконец, достигло предела. 2 марта на выставке разразился скандал. «Пятый час дня, описывал происходящее репортер. – Воскресенье. Настроение самое миролюбивое. Все ушли в созерцание и безобидную критику картин. Вдруг из одной залы раздается чей-то громкий, взволнованный голос. Все бросаются туда. Вокруг пресловутой картины Бунина моментально вырастает толпа элегантных дам и мужчин. На голубом небе картины красуется каллиграфическая надпись, исполненная огромными жирными буквами». «Мерзость» — вот что было написано на картине Бунина. Среди недоумевающей публики раздался голос, принадлежавший, как оказалось, автору «непотребной» надписи: — Господа! У каждого из нас есть вещи, которые мы чтим как святыню. Художник, который изобразил великого писателя и великого художника в таком виде, не художник, а мерзавец! Я ему в глаза скажу при всех! Это возмутительная дерзость! Я сам художник и знаю, что говорю! Я требую. чтобы эта картина была снята! Публика вмиг оживилась. В зале раздавались крики, аплодисменты и свист. Все, очевидно, были на стороне господина, продолжавшего горячо отстаивать свой поступок. Среди зрителей раздались возгласы. — Снять, снять картину! Виват Толстой! Да здравствует Репин! Жюри сюда, жюри! Наконец явился один из членов жюри, с трудом протиснувшийся сквозь живую стену публики. — Господа, это дикость, это вандализм! — возмутился он. – Публика не имеет права требовать снятия картины, раз она принята и одобрена жюри. Свой протест публика может выразить путем печатного слова, а не так. — Вы испортили картину, милостивый государь, – обратился затем член жюри к «протестанту», — потрудитесь уплатить ее стоимость! – Что?! Заплатить? Ни за что на свете! Это возмутительная мазня! Она гроша медного не стоит... И снова – дружный взрыв протеста и негодования со стороны публики. – Сняты! Убрать! Член жюри попытался задержать возмутителя спокойствия, но тот воскликнул: – Первому, кто меня тронет, я дам пощечину! Некоторые зрители тут же подписали протест против картины Бунина. В тот же день «Рыбную ловлю» сняли из экспозиции. Больше всего этим фактом остались недовольны устроители выставки: после того как скандальную картину убрали, поток публики на выставку уменьшился почти втрое, как и приход денег от продажи входных билетов. В Петербурге много говорили о скандале на выставке в Пассаже. Многие приняли сторону осквернителя картины. «Бунину ответили его же приемом, – писал обозреватель "Петербургского листка" – Он учинил самоуправство над Толстым и Репиным – ему ответили самоуправством над ним самим. Самоуправством, правда, грубым, диким, но разве не грубо и дико то, что сделал Бунин? С ним обошлись именно так, как он этого заслуживал». Впрочем, раздавались и другие мнения. К примеру, писатель Федор Сологуб не нашел в «Рыбной ловле» ничего шокирующего, заметив, что «в традициях живописи символически изображать великих людей в не совсем скромных одеяниях». Что же касается Бунина, тот он заявил, что уважает Толстого, но никогда не одобрял тех, кто возводил его в культ. По словам Бунина, он повезет картину в Берлин, где ею очень заинтересовались и шлют массу предложений».

Сегодня исполняется 105 лет со дня рождения драматического актера, народного артиста СССР Владислава Игнатьевича Стржельчика (31.01.1921-11.09.1995). 23 мая 1987 года в газете «Советская культура» вышла статья Елены Сизенко «Встречи на Фонтанке», посвященная великому артисту. Приведем фрагменты из этой статьи: «В театре, что на Фонтанке, в Большом драматическом имени М. Горького, заканчиваются последние приготовления к вечернему спектаклю. Дают «Этого пылкого влюбленного» Н. Саймона с Алисой Фрейндлих и Владиславом Стржельчиком. Спектакль предстоит легкий, искрометный, блистающий отточенным мастерством исполнителей, каскадом стремительно сменяющих друг друга комедийных сцен, неожиданных превращений. Стржельчик начинает гримироваться сам. Молчит. Как-то искоса и не очень-то дружелюбно поглядывает на себя зеркало. Нет, определенно не нравится ему это лицо. Совершенно невыразительное. Не то, опять не то. Мощный рывок в коридор. Зычное, раскатистое: «Гримеры!» «Солнце мое, – семь часов, а я еще не готов!» – это уже к подоспевшей пожилой гримерше. В ответ – ироничное молчание, скользящие касания ловких рук. И вот лицо, и самый взгляд уже не те, не прежние, преображенные не столько легкими линиями теней, сколько внутренним, лихорадочным возбуждением, когда актер уже ничего не видит и не слышит, а только пристально, по-новому зорко вглядывается в свое отражение в зеркале. Трансляция включена. Зал наполняется, гудит. Вот оно, чудо актерского, человеческого преображения, уместившееся в несколько мгновений, а потребовавшее взамен всю жизнь без остатка. Момент не очень подходящий для расспросов. Но, может быть, именно сейчас, когда отброшено все суетное, второстепенное, спросить о главном? – Откуда у человека появляется страсть к театру, которая не оставляет его потом всю жизнь? Как это происходит? Коренной петербуржец, а, вернее, тогда уже петроградец, Стржельчик родился и вырос в самом центре города, на улице Гоголя, бывшей Морской, Район очень театральный, пышный, парадный, до Дворцовой площади — рукой подать. Эрмитаж, Адмиралтейство, пушкинская Мойка, капелла мальчиков им. М. Глинки, учиться в которой было истинным наслаждением. Все рождало в душе особый отзвук, пробуждало ни с чем не сравнимое ощущение внутренней причастности к прошлому величественного города, его культурным традициям. Воспитанием детей в семье в основном занималась мать. Отец — инженер-металлист, с утра до ночи, как правило, пропадал на заводе. Не имея музыкального образования, мать прекрасно пела, подбирала по слуху, часто брала сыновей с собой в Эрмитаж, где служила сотрудником в отделе искусств Востока. Иногда по воскресеньям позволяла слушать прекрасный орган в костеле св. Катерины, что на Невском, — Бах, Гендель, Гайдн. Знакомый реквизитор доставал заветные контрамарки в Александринку, Мариинский театр. Искусство входило в жизнь постепенно, несуетно, оно воспринималось через реалии повседневной жизни, но от этого не становилось будничным, обыденным, не утрачивало привкуса тайны. По счастливому стечению обстоятельств школа, в которой учился Стржельчик, была подшефна Эрмитажу. – И в Эрмитажном театре, – рассказывает Владислав Игнатьевич, – в этом царском театре, где со времени Екатерины устраивались изысканные представления, сияли золотом кулисы, а зрительный зал утопал в бархате и хрустале, мы со всей серьезностью, даже неожиданной для совсем зелененьких ребятишек, готовили спектакли. И с такой же серьезностью, как ни странно, относились к нам и зрители: в партере, окруженный коллегами, сотрудниками, восседал сам знаменитый И. А. Орбели в своей академической черной шапочке. Как странна жизнь: надо же было так случиться, что спустя почти сорок лет я вновь окажусь на этой сцене, на съемках фильма «Всегда со мной» и некоторые сюжетные линии фильма почти зеркально отразят многое из того, что было со мной в войну, блокаду. Фильм и вправду очень точно назван. Действительно – всегда со мной. И война, и смерть матери, истощенной блокадой, все страшное, что было тогда, и дорогое, и смешное, и трогательное. Пройдя всю войну сначала рядовым, потом старшим сержантом, он в своем артистическом послужном списке никогда ниже полковника не опускался. А уж сколько былом лощеных генералов, коронованных особ, которых он переиграл! И хотя были удачи яркие, запоминающиеся, как, например, немецкий генерал Готбург в фильме «Как вас теперь называть?», Правитель («Визит вежливости»), уже стали раздаваться упреки в таком царственном однообразии. К тому же примерно в таком же ключе сыграны были им в кино и самые разные «темные» личности – дельцы всех мастей и калибров, спекулянты, шулера. К слову сказать, несмотря на сомнительный род занятий, во всех них присутствовали какой-то особый артистизм, человеческая незаурядность. В их насмешливом прищуре, барской лености угадывались размах и широта души, жизнерадостность и подкупающая открытость. Все в них было легко, весело, с шиком. И. каждый раз создавалось впечатление, что и сами деньги, и положение, и связи, которых они так жаждали и к которым так стремились, интересовали их не сами по себе, а как некая возможность игры, риска, приложения жизненных сил (...) – Наверное, это есть счастье, раздумчиво бросает актер, – всю жизнь проработать в любимом городе, в одном театре, иметь таких партнеров и такого «главного», как Товстоногов... Второй звонок. Пора. На вопрос о друзьях отвечает не сразу и даже не со вздохом, а с каким-то тайным горьким удивлением перед силой своей привязанности, глубиной нерастраченного и теперь уже только к памяти обращенного чувства. «Да, был друг настоящий. Ефим Копелян». Казалось. что могло объединять их... Разные судьбы, ни в чем не схожие темпераменты. Негромкий, сдержанный, горько-скептический Копелян и романтически приподнятый Стржельчик. Но именно в Копеляне Стржельчик всегда искал и находил сердечную опору, поддержку, не стеснялся быть самим собой, открывать уязвимое. В его-мудром, мягко-ироничном немногословии обретал утраченное было душевное равновесие. На одной из старых фотографий за шумным праздничным столом они так и выхвачены рядом: почти одинаковое выражение глаз – смягченное, доверчиво-распахнутое и лица – отрешенные, совсем не актерские. Постепенно начинаешь понимать, что сближало гораздо больше, чем разъединяло. Как странно, а может быть, закономерно, что поколение, которому жизнь явно недодала, все круто поломав, переиначив в самом начале, оказалось таким щедрым, безоглядно увлекающимся. Через всю жизнь пронесло оно склонность к общественным порывам, личному безотлагательному участию во всем том, что происходит вокруг». На фото – сцены из спектакля «Этот пылкий влюбленный», БДТ, 1980-е

Завтра – день памяти скульптора, народного художника РСФСР Валентины Лаврентьевны Рыбалко (09.12.1918-31.01.1991), ее не стало 35 лет назад. И поскольку совсем недавно был день полного освобождения Ленинграда от блокады, предлагаем вам сегодня прочесть воспоминания В. Л. Рыбалко, посвященные тяжелой зиме 1941-1942 гг. К лету 1941 г. Рыбалко окончила третий курс Ленинградского института живописи, скульптуры и архитектуры (Академии художеств). Когда началась война, она вместе с другими студентами Рыбалко ездила под Псков на оборонные работы, несла дежурство на крыше главного здания Академии, ухаживала за больными. «Помню, как в Ленинград прорвался партизанский обоз, и всем раздали мешочки с продуктами. Здесь были кусочки сала и колбасы, всем понемногу... Вдруг в общежитии заговорили о том, что профессор рисунка Семен Львович Абугов возобновляет занятия. Собрали все, что могло гореть, и подтапливали одну из мастерских на четвертом этаже, выходившую окнами в академический сад. Только у десяти человек были еще силы работать, но Абугов приходил каждый день. Рисовали все вместе: скульпторы, живописцы и графики. Поначалу казалось – Абугов хочет чем-то занять нас, отвлечь от тяжелых дум в эту суровую блокадную зиму. И действительно, работая бок о бок, мы быстро сдружились, стали одной семьей. И все же Семен Львович – он жил рядом с нами на Литейном дворе – преследовал и другие цели. Он думал о том, что художник не должен ни на минуту останавливаться в профессиональном своем совершенствовании. Поэтому, несмотря на холод и голод, он, как умел, призывал нас не забывать об искусстве. Эти занятия были короткими, и позднее я училась рисунку не у Абугова, но Семен Львович – сам рисовальщик отличный – успел заинтересовать нас своим методом». Только в начале 1942 года студенты и преподаватели Академии художеств были эвакуированы в Самарканд, но тема блокадного города останется со скульптором на всю жизнь: «Никогда не смогу забыть эти черные, маленькие фигурки блокадных детей. Закутанные в большие платки, они терпеливо выстаивали очереди за хлебом. Дети не только стоически переносили трудности, но наравне со взрослыми расчищали улицы, возили воду с Невы, тушили пожары. Они, как солдаты, ощущали себя на переднем крае и смело боролись. Часто они дежурили где-нибудь наверху и сообщали по телефону место, куда попала бомба. Сами ловко сбрасывали с крыш зажигалки. Взрослые уже не могли быть такими проворными – опухли от голода, а дети оказывались подвижнее». Серию «Блокада» В. Л. Рыбалко первоначально задумала в «малых формах» – в бронзе или шамоте. Первой работой серии стала скульптура, которую сама художница называла «Одна». В мастерской художницы хранились многочисленные рисунки к этой работе, отражающие долгие поиски и размышления скульптора. Общий характер замысла определился сразу: умерли все вокруг, и, оставшись одна, исхудавшая девочка ищет последней опоры, взяв за руку старую куклу. При этом невозможно не заметить, что скульптор стремилась подчеркнуть какую-то скрытую силу, которая поддерживает и укрепляет несломленный дух ребенка. Сейчас скульптура В. Л. Рыбалко «Блокада. 1941» хранится в Государственном Русском музее.

Сегодня – день памяти художника Константина Евтихевича Костенко (04.06.1879-29.01.1956), его не стало 70 лет назад. Ученик студии Елизаветы Кругликовой в Париже и выдающийся мастер гравюры, он проработал более тридцати лет в Государственном Русском музее, где в полной мере раскрывается его талант исследователя, и он становится одним из ведущих специалистов по вопросам русского искусства – делает ряд ценных исследований, атрибутирует большое количество произведений. Кроме того, на протяжении всей жизни он работает как художник, участвует в советских и международных выставках, его произведения приобретают крупнейшие музеи страны – ГМИИ им. Пушкина и Русским музеем; его произведения есть и в зарубежных коллекциях – например, в Лондонской Национальной галерее. Предлагаем сегодня вашему вниманию его замечательные линогравюры: ▫Автопортрет ▫ Флоренция, 1912 ▫ Вымирающий Бахчисарай, 1922 ▫ Большой зал Филармонии, 1921 ▫ Александровский дворец. Пушкин, 1927 ▫ Портрет Максимилиана Волошина, 1927 ▫ Город на реке, 1954

Вчера, в день полного освобождения Ленинграда от блокады, вице-губернатор Санкт-Петербурга Борис Михайлович Пиотровский и жители города возложили цветы к могиле Ольги Федоровны Берггольц. Цветы возложили и к могиле Ефима Захаровича Копеляна – в годы войны он оставался в блокадном городе и служил в Театре народного ополчения – вместе с артистами других театров давал концерты на фронте. Вот как он вспоминал об этом: «Лето 1941-го. Жара. Пылит под колесами проселочная дорога. Группа артистов Театра народного ополчения выехала на свой очередной концерт. Всего несколько недель назад такого театра не существовало. А теперь мы – бойцы армии народного ополчения (бывшие актеры Театра имени А. С. Пушкина, Большого драматического, артисты оперы, балета, оперетты) собраны в один коллектив. Наша задача – обслуживать фронтовые части. И мы обслуживаем. Ставим сцены из довоенных спектаклей, антифашистские сатирические интермедии, декламируем, поем и даже... играем на музыкальных инструментах. Новые «профессии» осваиваются буквально на ходу. Мне в этом любительском оркестре достался барабан средней величины. И когда кончается мое основное выступление, я превращаюсь в скромного рядового от музыки. Вспоминая короткую, но кипучую жизнь Театра народного ополчения, я хочу сказать, что располагал он поистине великолепными силами: такому количеству актеров самых разных амплуа и специальностей, но одинаково высокой квалификации позавидовал бы любой довоенный театр (...) Однажды, помню, выступали мы перед разведчиками на заснеженной опушке большого леса. Зрители прилегли вокруг утрамбованного ногами пятачка – сцены. В своих маскировочных халатах они были похожи на аккуратные снежные холмики. Впереди (по довоенной терминологии – в первом ряду) рядом с одним из бойцов лежит громадная овчарка. Видимо, она неразлучна с разведчиками и бойцы ее любят. Во всяком случае ей уступили хорошее место. Немцы совсем рядом. Играем «вполголоса». Время от времени поглядываю на собаку – неужели не залает? Но умный пес внимательно следит за всем, что происходит на поляне, и только наклонил немного набок ушастую голову... Сегодня вся эта сценка отдает экзотикой: заснеженный лес и замаскированные зрители, собака «в первом ряду». Но тогда нам некогда было смотреть на себя со стороны. А может быть, и не положено: мы были агитвзводом и действовали там, куда посылало нас командование (...) В самом начале второго военного года по приказу Военного совета Ленинградского фронта мы отправляемся обслуживать войска в район только что открытой ледовой трассы, которую ленинградцы назвали «Дорогой жизни» и о людях которой в осажденном городе ходили легенды. Наш путь на Ладогу начался морозным январским утром. Пеший переход до Финляндского вокзала, набитый до отказа поезд, который долго тащится по разбитым путям. Лишь поздно ночью добираемся мы до поселка, откуда предстоит двигаться дальше на другой берег Ладоги. И тут открывается зрелище, которое никогда не забыть: холодную черную пустоту нависшей над озером ночи прорезает бесконечная полоса яркого света. Огни фар слепят нас, привыкших к ленинградскому затемнению. Грузовики шли один за другим, шли бесконечным потоком. Мы видели сквозь стекла кабин заросшие, обмороженные, донельзя утомленные лица водителей, которые по нескольку суток не расставались с баранкой, прорывались сквозь снежные заносы, обстрелы и бомбежки. Мы стояли молча и долго-долго глядели, как грузовики, кряхтя, выбирались на берег. И каждый из нас старался запомнить лица этих людей, спешащих на выручку сражающемуся Ленинграду (...) Нужно ли говорить, что для бойцов «Дороги жизни» мы делали все, на что только были способны. Изо всех сил гремел наш самодеятельный оркестр, с особым подъемом шли интермедии, сатирические сценки казались особенно хлесткими, а стихи – вдохновляющими. Счет концертам мы не вели, мы просто сбились с него, и казалось, даже время потеряло свою власть. Запомнился, пожалуй, только один день – он был «рекордным». Мы успели дать восемь концертов и тут почувствовали, что это предел. Такой каменной усталости я, кажется, не испытывал больше никогда в жизни. И в этот момент в избу, где разместился наш агитвзвод, ввалилось несколько бойцов в заиндевевших полушубках. «мы с Зеленца», – представились они. Нам был известен этот остров. На нем была расположена зенитная батарея, которая охраняла «Дорогу жизни» от налетов фашистской авиации. И вот зенитчики пришли к нам, чтобы условиться о времени концерта. Условия у них были такие: чем скорее, тем лучше, но концерт можно устроить только до шести часов утра – потом на батарее начинается самая работа. Я никогда не забуду моих друзей в тот час. Еще за минуту до прихода посланцев островной батареи они, казалось, были вымотаны до предела. Не знаю, откуда взялись у людей силы, не знаю, как мы играли в блиндаже, находившемся под огневыми позициями зенитчиков, но, возвращаясь обратно на открытом грузовике, люди спали, не обращая внимания на мороз и ветер, который чувствовал себя полным хозяином на необъятных просторах ночной Ладоги...»

Вице-губернатор почтил память Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина Сегодня вице-губернатор Санкт-Петербурга Борис Михайлович Пиотровский возложил цветы к могиле писателя на «Литераторских мостках».

Что вы всё жалуетесь? Да ведь как хороша жизнь и прекрасна природа! Да и живем мы в самое интересное время и, право, в самой интересной стране! Нет, хорошо жить; и какое же это счастье – видеть успехи других! В. А. Фаусек Вчера, 25 января исполнилось 165 лет со дня рождения профессора зоологии, энтомолога, пропагандиста женского образования, профессора Женского медицинского института и директора Высших женских курсов Виктора Андреевича Фаусека (25.01.1861-14.07.1910). Ученый, литератор, друг В. М. Гаршина – многие попадали под его обаяние и восхищались широтой его кругозора. О Фаусеке оставили воспоминания его коллеги и его студентки, но наверное, самыми интересными и полными можно считать воспоминания его жены – известного педагога Юлии Ивановны Фаусек: «Летом 1887 года я вышла замуж за Виктора Фаусека, тогда еще только кандидата естественных наук. Он родился 13 января 1861 года в Саратове. Его дед с отцовской стороны был по происхождению чех, переселившийся в начале XІХ века из Богемии в Россию; с материнской стороны дед был немец, а бабка — дочерью французского эмигранта. Детство и начало подросткового возраста (до 12 лет) Виктор провел на природе в деревне, главным образом, Старобельском уезде Харьковской губернии, где его отец управлял крупным имением княгини Мещерской. Совсем рядом, в 12 верстах от Старобельска находилось имение Гаршиных. Среднее образование моему будущему мужу довелось получать в разных городах и гимназиях (сказались передвижения службе его отца): сначала в Москве, в VI и IV гимназиях, а затем в III гимназии в Харькове, в которой он стал одноклассником младшего брата Вс. М. Гаршина, Евгения, и завсегдатаем их дома (...) Гимназию Фаусек и Гаршин-младший закончили в 1879-м. К тому времени Виктор уже три года был ближайшим другом Всеволода Михайловича (...) Через два года мой будущий муж поступил на естественное отделение физико-математического факультета Харьковского университета. Помимо других выдающихся способностей, он еще в молодости умел удивительным образом привлекать внимание симпатии настоящих — больших, интересных и талантливых людей: маститых писателей, художников, артистов, ученых. Владимир Николаевич Ладыженский, друг нашей семьи вспоминал о тех годах: «Кипучая, жадно ищущая юность и южный, весь залитый раскаленным солнцем город глядел на меня из далеких дней прошлого. Там, в толпе молодежи случайное знакомство с Фаусеком. Студент естественного факультета, делающий с товарищами экскурсии за город, чтобы ловить насекомых. Я слушаю их разговоры, и мое внимание властно и неудержимо приковывается к Фаусеку, – не к тому, что он говорит, благо, я недостаточно интересуюсь и еще хуже понимаю, в чем дело, а к тому, как он говорит. Я чувствую в его словах не только глубокий интерес и знание, но какую-то беззаветную любовь к обобщениям научного порядка, и я убежден, что этот мальчик родился для того, чтобы быть ученым (...) Наука еще ранней юности овладела его мыслью, не погасив в нем глубокого интереса к литературе. Меткие и всегда чуткие замечания в области художественного творчества делали его тогда поистине руководителем небольшого кружка молодежи. Едва ли не в эту пору начал Фаусек писать те библиографические и критические заметки, которые несколько лет спустя вызвали живой интерес в литературных кругах. И мне казалось тогда, что наше сближение объясняется именно этой общей любовью к литературе. Но теперь, когда передо мной во весь рост фигура богато одаренного юноши с чистой и правдивой душой, я наверное знаю, что меня влекло к нему обаяние человеческой личности в лучшем значении этого слова». Летом 1884-го отец Виктора получил место в Петербурге, и мой будущий муж в августе этого же года с большим трудом (необходимые для начала занятий бумаги из Харькова были присланы лишь в конце сентября), но и с радостью тоже перевелся на 4-й курс Санкт-Петербургского университета. Там, в Зоотомическом кабинете, мы с ним и познакомились, а затем проработали вместе три счастливых года. Виктор до нашей женитьбы жил на углу 6-й линии и набережной (В. О., 6-я линия, д. 1, кв. 18) и, несмотря на большое расстояние, почти каждый день бывал у своего друга Гаршина. В эти годы будущий профессор зоологии уже начал зарабатывать пером (...) Глубокая любовь к литературе заставила Виктора как раз в это время написать несколько критических заметок в области художественного творчества, заметок очень любопытных, сблизивших его с некоторыми литературными кругами, прежде всего с Плещеевым. И для всех (включая Л. Н. Толстого, А. П. Чехова и даже своих студентов) муж был интересен! (...) После окончания университета в 1885-м Виктор много работал, готовясь к кафедре, и вел обычную жизнь молодого, начинающего ученого. Вести эту обычную жизнь — значит бегать на уроки по гимназиям, чтобы заработать кусок хлеба, писать научно-популярные заметки и радостно стремиться в лабораторию. С внешней стороны такой образ жизни, кажется, был неизбежен для огромного большинства русских ученых, но Виктор вел такую жизнь не из страдательной позиции, а с необыкновенным добродушием. Интерес к науке и литературе и приветливый, необычайно мягкий, я бы сказала, философский характер скрашивали его жизнь, полную нужды и работы (...) По основному направлению своих зоологических исследований и большинству трудов он был физиолог-морфолог; значительную дань отдал он описательной эмбриологии; в меньшей степени, но весьма продуктивно, энтомологии; наконец, да, пожалуй, и прежде всего, был биолог-наблюдатель с широчайшим кругозором. Мало сказать, что муж любил природу; он умел очень многое в ней видеть и силою таланта широко обобщал ее явления. Кроме того, Виктор не был так называемым партийным ученым, исповедующим какой-нибудь один метод, и не был поклонником близорукого применения данного метода к возможно большему числу объектов. Равно как и не переоценивал значения техники зоологии — техники часто увлекательной, но и придавливающей мысль. Другими словами, он не приносил объект исследования в жертву методу (который в зоологии зачастую является синонимом механической техники) но, наоборот, и совершенно справедливо, подчинял методику мысли и цели. Отсюда и проистекали разносторонность его наблюдений, работ и широта предложенных им обобщений. Конечно, чтобы делать эти последние, необходима была еще и эрудиция, начитанность; и в некоторых обобщениях Виктор шел очень смело и далеко. Наконец, так сказать, попутно, муж оставил и две работы географического содержания: одну о природе прикавказских степей и другую – о следах векового геологического поднятия на берегах нашего крайнего Севера. Обе они явились результатом его поездок и командировок и представляют не только ценный вклад в науку, но лишний раз свидетельствуют о разносторонней наблюдательности Виктора Фаусека. Живая и искренняя мысль исследователя вылилась не только в научных работах мужа; еще более увлекательно, вне рамок стеснительной учености, он излагал свои мысли в популярных статьях, в особенности в «Биологических очерках», где с прекрасным стилем согласовано глубокое и искреннее чувство. В этих статьях он обнаружил в себе недюжинный талант писателя, достойного друга Вс. М. Гаршина. Я до глубины души была поражена его литературными способностями: эти очерки, которые по стилю изложения больше похожи на художественное произведение, перевернули мое представление о том, каким языком можно и нужно говорить о вопросах естествознания!»

Завтра исполняется 200 лет со дня рождения писателя Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина, и мы подготовили для вас небольшой сюжет, посвящённый интересным фактам о писателе. Ну и конечно, приходите к нам – не только для того, чтобы вспомнить о Салтыкове-Щедрине, но и чтобы прогуляться по заснеженному некрополю.

Сегодня – день памяти востоковеда, арабиста, академика Игнатия Юлиановича Крачковского (16.03.1883-24.01.1951), его не стало 75 лет назад. Крачковский стоял у истоков советской арабистики, имел огромный авторитет среди отечественных и зарубежных учёных, и вскоре после его ухода из жизни в «Известиях Академии наук СССР» поместили такой некролог: «Советская наука понесла тяжелую утрату. 24 января 1951 г. на 68-м году жизни скоропостижно скончался академик Игнатий Юлианович Крачковский, выдающийся советский востоковед-арабист. И. Ю. Крачковский родился в 1883 г. После окончания факультета восточных языков Петербургского университета он был оставлен при университете по кафедре арабской словесности и работал под руководством крупнейших русских востоковедов. В 1908-1910 гг. И. Ю. Крачковский посетил Сирию и Египет. Результатом этой поездки и ознакомления с жизнью ряда арабских стран явились ценные исследования И. Ю. Крачковского в области современной арабской литературы. В 1921 г. И. Ю. Крачковский был избран действительным членом Академии Наук СССР. Разнообразна и плодотворна деятельность академика И. Ю. Крачковского – выдающегося советского арабиста, филолога, литературоведа — в учреждениях и институтах Академии Наук и других научных организациях, а также в высших учебных заведениях нашей страны. В качестве одного из руководящих работников Азиатского музея и Института востоковедения Академии Наук СССР, в качестве долголетнего вице-председателя Географического общества СССР и профессора Ленинградского государственного университета имени А. А. Жданова академик И. Ю. Крачковский внес в нашу культуру выдающийся научный вклад, высоко оцененный как в СССР, так и за его пределами. Наглядным выражением этого явилось избрание Игнатия Юлиановича Крачковского членом многих научных обществ СССP, a также ряда иностранных академий. Круг научных интересов и исследований И. Ю. Крачковского отличался необычайной широтой: историографические работы, заложившие прочную основу в изучении истории русского востоковедения; очерки и лекции по арабской филологии и литературе, неоднократно обеспечивавшие приоритет русской науке; исследования, посвященные арабской географической литературе и т. д. Особо следует отметить деятельность академика И. Ю. Крачковского в подготовке свода переводов арабских источников по истории Восточной Европы, Кавказа и Средней Азии И. Ю. Крачковский принадлежал к числу замечательных русских ученых и патриотов своей Родины. В дни, когда фашистские орды блокировали героический Ленинград, академик И. Ю. Крачковский по поручению Президиума Академии Наук СССР осуществлял общее наблюдение за деятельностью ленинградских академических учреждений, что обеспечило, в частности, сохранность научных и культурных ценностей в институтах, музеях и библиотеках Академии Наук СССР, являющихся национальным богатством страны. Заслуги И. Ю. Крачковского перед Родиной высоко оценены Правительством: он был награжден двумя орденами Ленина и медалями. Смерть прервала кипучую деятельность академика И. Ю. Крачковского. Память об Игнатии Юлиановиче, большом ученом и прекрасном человеке, навсегда останется в сердцах тех, кто его знал».

Сегодня исполняется 140 лет со дня рождения физиолога, академика, ученика И. П. Павлова – Константина Михайловича Быкова (20.01.1886-13.05.1959). Вот что пишет об открытиях К. М. Быкова Андрей Дианов в популярной энциклопедии «Наш мозг от А до Я»: «Ученик И. П. Павлова, Константин Михайлович Быков (1886-1959), взяв за основу труды учителя, пошел дальше по пути исследования рефлексов и создал кортико-висцеральную теорию. Эта теория объясняла взаимодействие коры головного мозга и внутренних органов. Опытным путем сотрудники Быкова доказали возможность влияния коры головного мозга на сердце путем условного рефлекса. Так, любой раздражитель, будучи многократно (30-60 раз) применен перед введением в кровь лекарственного вещества, изменяющего работу сердца, становится условным раздражителем, который начинает вызывать те же изменения сердечной деятельности, что и лекарственное вещество. Например, тон определенной высоты, многократно применявшийся при введении строфантина (лекарства замедляющего сердцебиение), изменяет проводимость сердца так же, как строфантин. По сути, опыты Быкова объясняли механизмы развития психосоматических болезней – тех самых «болезней от нервов». Со временем эти взгляды претерпели изменения, и сейчас считается, что любая патология опосредованно возбуждает подкорковые структуры, а за счет эмоциональной окрашенности распространяется на кору больших полушарий. Постепенно идея о том, что всю деятельность человека можно объяснить сложными рефлексами, ушла в прошлое. Рефлексы прочно заняли свою нишу в экспериментальной медицине, однако возможность их функционирования в неизмененном виде в реальных условиях ставилась под сомнение».

Сегодня день памяти физика, племянника Д. И. Менделеева – Федора Яковлевича Капустина (27.11.1854-17.01.1936), его не стало 90 лет назад. Он родился в Омске, в семье советника Главного управления Западной Сибири. Мать Капустина, Екатерина Ивановна, была родной сестрой Д. И. Менделеева. Первоначальное образование мальчик получил дома, затем учился в гимназиях – в Томске и Петербурге. В 1880 г. он кончил физико-математический факультет Петербургского университета со степенью кандидата и был назначен лаборантом в химическую лабораторию своего дяди, профессора Д. И. Менделеева. Кроме того, он преподавал физику в Нарвской и Второй Петербургской гимназиях, а также в минном офицерском классе в Кронштадте, где в то же время преподавал и будущий изобретатель радио А. С. Попов. Ф. Я. Капустин женится на сестре Попова, Августе Степановне – она посещала занятия в Академии художеств сначала в качестве вольнослушательницы живописного отделения, а затем была переведена в состав постоянных учеников Академии. Она училась у П. П. Чистякова и И. Е. Репина и окончила Академию в 1890 г. с серебряной медалью и званием неклассного художника. В 1889 Ф. Я. Капустин перешел на работу в Санкт-Петербургский университет, где был назначен лаборантом при физическом кабинете, а вскоре по совету Д. И. Менделеева переезжает в Томск, где с 16 декабря 1889 г. начинает преподавать на кафедре физики Томского университета. По совместительству с 1 сент. 1902 он преподавал теорию электричества и термодинамику в Томском технологическом институте. На протяжении длительного периода дореволюционной истории Томского университета Ф. Я. Капустин был в нем единственным профессором физики. Он положил начало ряду научных направлений в области физики в Сибири, в частности рентгенологии, для чего приобрел в Германии первую в Сибири рентгеновскую установку, а также метеорологии и сейсмологии. В 1895 г. Капустин защитил в Петербургском университете диссертацию на тему: «Влияние электрических, магнитных сил и силы тяжести на объем и давление газов». В 1896 он возглавил экспедицию в устье р. Енисей с целью наблюдения солнечного затемнения, в том числе проводились наблюдения над атмосферным электричеством. Среди новейших приборов, которыми была оснащена экспедиция, был и приемник А. С. Попова – с его помощью несколько позднее ученые провели серию магнитных исследований и определили элементы земного магнетизма вблизи Томска. В 1905 г. Капустин согласовал с комиссией Академии наук устройство сейсмической станции при Физическом кабинете Томского университета. 12 января 1909 Ф. Я. Капустин вышел в отставку и переехал в Петербург, где был назначен профессором университета и преподавал на Высших женских курсах. После 1917 г. Капустин был членом Петроградской научной комиссии в научно-техническом отделе Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ).

Дорогие друзья! Приглашаем вас на экскурсию, посвящённую полному освобождению Ленинграда от блокады. Будем говорить об архитекторах, учёных и артистах, оставшихся в блокадном городе, о том, как они поддерживали ленинградцев, выступали на фронте и, как могли, сохраняли город от разрушений. Экскурсия состоится 31 января (суббота) в 12:00 Стоимость экскурсионного билета – 600 рублей (полный) / 300 рублей (льготный). Регистрация – по ссылке: https://literatorskie-mostki.timepad.ru/event/3722627/

6 января 1884 года родился художник Исаак Израилевич Бродский (06.01.1884-14.08.1939). Многие знают Бродского только как художника-соцреалиста, однако его дореволюционное творчество было совсем не похоже на официальные портреты, над которыми Бродский работал в советский период. Особенностям дореволюционного творчества художника посвящена статья Н. Э. Радлова, вышедшая в 1929 году и вошедшая в коллективную монографию, авторами которой были также В. В. Воинов, Э. Ф. Голлербах и В. Ф. Гросс. Радлов выделяет черты, наиболее свойственные творчеству Бродского и особенно хорошо проявившиеся в его пейзажах: «Бродский в первую голову – художник картин, его академическая выучка, вернее, быть может его самообразование, снабдили его и вкусом, и методом для крупного композиционного творчества. Приемы этого творчества оригинальны и связаны в законченную, индивидуальную систему. Но именно к пейзажу Бродский применял главным образом и удачнее всего эту систему. Его врожденная любовь к природе, лиризм, который роднит его с некоторыми большими пейзажистами прошлого, делают его картины природы наиболее ценней частью в его огромном художественном труде. (…) концепция пейзажа предопределяет и весь характер его творчества. Так нельзя писать с натуры, по впечатлению. Это – творчество картин, основанное на предварительном и глубоком изучении предмета, на образах, заполняющих зрительную память. Бродский обладает исключительным богатством конкретных зрительных представлений. Почти все написанные им пейзажи, особенно в более зрелом возрасте – целиком, или в большей своей части, вымышлены. Но его представления настолько отчетливы и конкретны, что непосредственная убедительность композиций вводит в заблуждение. Эта любовь художника к детальному и четкому конструированию рисунка, его отношение к живописному целому, как к сумме бесчисленного множества частиц, – одно из характерных свойств его стиля, ведущего за пределы непосредственного зрительного опыта (…) Узоры оголенных ветвей, сквозь которые мелькает далекий зимний пейзаж, бесконечно и неожиданно оживленный домами и людьми, дорогой и застывшей поверхностью озера; кружево желтых листьев на оголенной земле с уходящими вдаль черными стволами деревьев; рябь неспокойной водной поверхности, отражающей раздробленные осколки неба и облаков; зимняя дорога, изрытая колеями, со скользящим по ней последним солнечным лучом; неровности полу стаявшего снега и застывшей грязи истоптанных тропинок... – в таких мотивах выискивает Бродский внимательно и любовно неисчерпаемо-разнообразный материал своих пейзажных картин (…) Положение Бродского в нашем искусстве 10-х годов определялось, во-первых, академической школой, которую он прошел как один из любимейших учеников Репина, и, во-вторых, присущим ему своеобразным индивидуальными стилем. Он оказался между двумя группами художников. Наивный натурализм Академии был им преодолен. Он владел им как методом и вернулся к нему тогда, когда требование заказа поставило перед ним новую задачу. Но именно пейзажное его творчество осталось от него свободным. Стилизаторство как внешний прием казалось ему всегда обходом, но не решением творческих задач. Ясное ощущение жизни, бодрая практичность его творчества отгораживала его и от ухода в чужие стили и от теоретических исканий новой живописи. Отсюда – его положение в стороне от основных групп «правых» и «центра» нашей художественной жизни. Отсюда – может быть и встречающееся в его заказных работах снижение стиля до бытового протокольного реализма, исказившее для многих художников настоящую оценку его творчества в целом. Бесчисленные пейзажи Бродского бесспорны в своей художественной ценности. Лиризм художника приближает их к музыкальным произведениям. Но именно приобщившись к ним, поняв его пейзажное искусство можно научиться и в больших «протокольных» композициях различать черты не только виртуозного технического уменья, но и своеобразного, хотя и популяризованного стиля. Искусство Бродского характеризуют – органичность, уравновешенность, ясность. В пейзажах Бродского раскрывается художническая личность, обладающая живым и глубоким чувством природы и своеобразным, высоким мастерством». Все представленные в посте фотографии использованы в цитируемой книге; в настоящий момент все эти работы входят в собрание Музея-квартиры И. И. Бродского (площадь Искусств, д. 3).