Отзывы о Литераторские мостки

Сегодня исполняется 175 лет со дня рождения литератора, драматурга, детского писателя Казимира Станиславовича Баранцевича (03.06.1851-26.07.1927). О его невероятной популярности свидетельствует заметка из декабрьского номера журнала «Книжки недели» за 1898 год: «23 декабря истекающего года исполняется двадцатипятилетие литературной деятельности нашего известного беллетриста Баранцевича. Как большинство литераторов по призванию, К. С. начал свою писательскую карьеру рано. В 1873 году, на двадцать втором году своей жизни он уже поставил свою пьесу «Опричнина» на сцене Александринского театра, и с той поры в течение двадцати пяти лет бессменно находился на писательском посту. В силу своей непрерывной и интенсивной литературной деятельности Баранцевич является одним из наиболее плодовитых авторов. Он работал в бесчисленном количестве разнообразных повременных (т.е. периодических) изданий, между прочим, в «Деле», «Вестнике Европы», «Отечественных записках», «Устоях», «Русской мысли», «Северном вестнике». Более чем кому-либо из новейших беллетристов К. С. посчастливилось в отношении чести быть переводимым на иностранные языки, причём более всего переведено на немецкий. Почти во всех своих произведениях автор является бытописателем серенькой будничной жизни, в которой под накипью житейской суеты теплится человеческое чувство. Отыскание и указание человеческой личности в её лучших стремлениях и порывах у униженных и оскорблённых составляет отличительную черту творчества г. Баранцевича. Как справедливо заметил С. А. Венгеров в своём «Критико-биографическом словаре», особенность дарования К. С. становится явственной при передаче настроений. Г. Баранцевич не гонится за пестротою и сложностью фабулы, за отделкой и подобранностью повествования; его задача – заставить читателя перечувствовать то, что пережило то или иное описываемое лицо. Эта передача настроений удаётся г. Баранцевичу в совершенстве, причём нужно заметить, что им передаются настроения по преимуществу грустные, щемящие сердце и будящие в читателе сокровенные чувства. Из более крупных произведений автора выдаются «Чужак», отражение целого общественного течения – народничества, «Дебют», «Раба», «Борцы», роман, касающийся тёмных сторон современного огульного увлечения атлетическим спортом. В настоящее время юбиляру всего ещё 47 лет, и он значительно моложе многих своих литературных сверстников».

Белые ночи в 6 июня в 21:30 приглашаем вас на экскурсию-прогулку «Тени и творцы Петербурга» в Некрополь мастеров искусств. В разгар белых ночей Некрополь мастеров искусств станет местом, где вы сможете погрузиться в атмосферу города, вспомнить великих мастеров и задуматься о прекрасном. Вместе мы пройдём по живописному уголку города, вспоминая скульпторов, художников, композиторов и литераторов, чьё творчество неразрывно связано с Петербургом. Встречаемся 6 июня в 21:15. Начало экскурсии в 21:30. Окончание экскурсии и самостоятельная прогулка по некрополю – до 23:00. 🎟 Билеты: vk.cc/cYia2Z 📍Некрополь мастеров искусств

❗В связи со штормовым предупреждением 25 и 26 мая Некрополь закрыт

Сегодня исполняется 100 лет со дня рождения Натэлы Александровны Товстоноговой (24.05.1926-10.03.2013), сестры легендарного режиссёра БДТ. В мае 1998 года она дала интервью корреспонденту газеты «Смена», где рассказала о своей интересной судьбе – сестры известнейшего ленинградского режиссёра и жены народного артиста СССР: «(…) Натела Александровна Товстоногова. Сестра режиссёра Георгия Товстоногова и жена народного артиста Евгения Лебедева. Без неё БДТ так же невозможно представить, как и без человека, имя которого он носит. Не имея дипломов, она фактически была профессором театроведения. Говорят, её гениальные муж и брат не принимали никаких решений, не узнав предварительно её мнения по тому или иному вопросу. Говорят, от неё во многом зависела творческая судьба артистов в БДТ... У неё был удивительный дом: две квартиры – их с мужем и брата, – соединённые прорубленной в стене дверью. Эта дверь не закрывалась никогда. С братом Натела Александровна разлучалась надолго лишь однажды – когда он учился в институте. С мужем им не хватило года, чтобы отметить золотую свадьбу. Удивительная судьба. Удивительная женщина. – Я познакомилась с Евгением Лебедевым в Тбилиси, когда была ещё школьницей. Евгений Алексеевич и Георгий Александрович после института работали в Тбилисском детском театре (Георгий Александрович ставил, правда, там спектакли с первого курса). В 37-м у нас с Гогой репрессировали отца, жили мы довольно сложно, поэтому было очень кстати, что ТЮЗ снял у нас для Лебедева комнату. Евгений Алексеевич очень дружил с моей мамой, ну а между нами ни о каких отношениях и речи не было. Мне было пятнадцать, Евгению Алексеевичу – двадцать пять. Это существенная разница. – А когда дружба переросла в любовь? – Очень нескоро. Из Тбилиси Женя уехал в Москву, где работал несколько лет. Потом Георгий Александрович получил Ленинградский театр Ленинского комсомола и пригласил Лебедева к себе. Я тоже переехала с Гогой в Ленинград, по семейным обстоятельствам. У Георгия Александровича было два сына, которые остались без матери (после развода она оставила их Гоге). Посоветовавшись, мы с мамой решили, что ни матери, ни отца – это для детей многовато. Поэтому мальчики должны жить в Ленинграде, а помогать Гоге управляться с ними буду я. Сначала мы жили в общежитии театра, потом получили квартиру. Примерно тогда переехал из Москвы и Женя. Он мне очень помогал с мальчиками. С этого все и началось. Откровенно говоря, мы с Георгием Александровичем абсолютно беспомощные в быту люди, чего абсолютно нельзя сказать про Евгения Алексеевича. Поэтому он как бы взял над нами шефство. – Потом вы поженились и стали жить единым домом? – Да, мы всегда жили с братом и мужем единым домом. Даже когда Георгий Александрович и мы с Женей получили отдельные квартиры. Поскольку они располагались рядом, мы прорубили в стене дверь и жили все вместе, одной семьей: три мальчика (наш с Женей сын и два сына Георгия Александровича), Женя, Гога и я. Главное место действия – кухня (…) – Хотя бы в отпуске вы отдыхали друг от друга? – Нет, отпуск мы тоже всегда проводили вместе. За исключением тех случаев, когда кто-то уезжал подлечиться в санаторий. Разъехаться мне даже в голову не приходило никогда (…) – В БДТ вам приписывают огромное влияние на брата. Говорят, что от вас в значительной степени зависела репертуарная политика театра и распределение ролей в пьесах. И на репетициях актёры посматривали в вашу сторону чуть ли не чаще, чем в сторону Товстоногова. – Я ходила на репетиции значительно реже, чем хотели Георгий Александрович и Женя и чем хотела бы сама. Хотя у Георгия Александровича была такая фраза: «Посмотри свежим глазом». И всё-таки я делала это очень редко. Мне всегда было неловко, имея брата – главного режиссера театра и мужа – ведущего актёра, присутствовать на репетициях. Я боялась, чтобы моему влиянию не приписали замену кого-то из актёров или передачи его роли другому. – Неужели никакого вашего влияния так-таки не было? – Конечно, если люди живут вместе, какое-то влияние друг на друга существует. Но, к примеру, как я ни старалась одно время влиять на Георгия Александровича, чтобы мы переехали в Москву (у него тогда был очень сложный период в Петербурге), у меня ничего не получилось. Здесь был огромный прессинг единовластия, которого в Москве режиссёры в такой мере не испытывали. Но Георгий Александрович не смог оставить созданную им труппу, которую очень любил. – И всё-таки – говорят, что без вас не обходился ни один предварительный просмотр спектакля? – Предварительный просмотр – да. Но это было, когда спектакль был уже практически готов. А Георгий Александрович хотел, чтобы я присутствовала и на репетициях. Что я делала нечасто (...) – У вас никогда не возникало сожаления, что, разбираясь до тонкостей в театре, вы так никем не стали? Вы прожили жизнь при двух великих людях, но при этом не реализовали себя. – Иногда, в определённых ситуациях, мне действительно было жаль, что так получилось. Особенно когда я знала, что могла бы сделать какую-то работу в театре лучше, чем кто-то другой, кто делал её по долгу службы. Это было тяжело. Но у меня физически не хватало времени на себя. То по просьбе Гоги или Жени надо было читать пьесы, сценарии, то что-то с ними обсуждать. Георгий Александрович не хотел, чтобы я работала, он любил, чтобы я была дома, выслушивала его, высказывала своё мнение. К тому же, не забывайте, на мне был дом и трое детей. Всех надо было накормить, между прочим. Хотя Георгий Александрович говорил, что если бы я не была его сестрой, то была бы очень нужна ему в театре. Но допустить, чтобы в руководимом им театре работала родная сестра, он не мог. Считал это неэтичным (…) – А актрисой вы никогда не хотели стать? – Никогда. Мне это не приходило в голову. Может быть, потому, что в доме постоянно говорилось, как это мало кому дано и как тем не менее многие стремятся в эту профессию (...) – Ваши знаменитые брат и муж очень ценили ваше мнение, несмотря на отсутствие театроведческого диплома. И уважали вас... – Я думаю, что их отношение ко мне определяется другим словом – любовь. Они меня любили. Отсюда всё и вытекает. За полвека, прожитых вместе, мы научились понимать и помогать друг другу (…)»

Публикуем расписание экскурсий по музею-некрополю «Литераторские мостки» на июнь: 🔎 Обзорные экскурсии 6 июня (суббота) в 12:00 12 июня (пятница) в 12:00 20 июня (суббота) в 11:00 27 июня (суббота) в 12:00 🔗 Регистрация по ссылке: vk.cc/cXOJHt 📽 Экскурсия «О театре и кино Ленинграда» (Актёрский участок некрополя) 12 июня (пятница) в 18:00 🔗 Регистрация по ссылке: vk.cc/cXOJNu ⚒ Экскурсия «Они строили Ленинград» (Архитекторская дорожка) 26 июня (пятница) в 18:00 🔗 Регистрация по ссылке: vk.cc/cXOJRs

Сегодня исполняется 125 лет со дня рождения доктора геолого-минералогических наук, члена-корреспондента АН СССР Юрия Александровича Билибина (19.05.1901-04.05.1952). Ю. А. Билибину посвящено множество статей и заметок, однако большинство из них были опубликованы в советский период. В 1990-х в печать начинают выходить книги о Билибине журналиста и писателя, заслуженного путешественника России – Рудольфа Владимировича Седова. Путешествуя по Магадану, он решил обратиться к первооткрывателям этого края. Ниже – фрагменты из его книги «Тропою Билибина. Дневник передового разведочного отряда», которая вышла в 1998 г.: «Юрий Александрович Билибин родился 19 мая 1901 г. в старинном русском городе Ростове Ярославском в семье полковника артиллерии и преподавательницы прогимназии. Род Билибиных упоминается в российских книгах, грамотах с времён Иоанна Грозного. В талантливом роду Билибиных были богатые калужские купцы, жертвовавшие на победу над Наполеоном, математик, известный художник, автор учебников по алгебре и геометрии, учёный-этнограф (…) После окончания реального училища в Смоленске юноша был мобилизован в Красную Армию. В 1921 г. он поступил в Петроградский Горный институт. Приходилось не только учиться, но и добывать средства для собственного существования, материально поддерживать престарелых родителей. В свободные часы он работал грузчиком в порту, убирал снег с улиц Петрограда, ведь в стипендии ему было отказано, как выходцу из дворянской семьи. Увлёкшись геологией, Юрий Александрович был намерен посвятить себя исследованиям самых отдалённых уголков страны. В институте он возглавил Сибирскую секцию геологического кружка (…) Закончив учебу в 1926 г., Билибин начал самостоятельную работу в тресте «Алданзолото». За два года, исследовав недавно открытый золотоносный район, он выявил главные черты тектонического развития, что дало возможность установить границы залегания металла. Он стал участником открытия первого коренного месторождения – Лебединского. На Алдане Билибин узнал о находке золота на Верхней Колыме и стал с энтузиазмом ратовать за неё. Страна приступила к выполнению первого пятилетнего плана и нуждалась в золоте, чтобы закупать заграничную технику, приглашать иностранных специалистов (…) Первая Колымская экспедиция, выявившая промышленную перспективность золотоносных площадей в бассейне Колымы, стала судьбоносной в истории далёкого края. Уже тогда Ю. А. Билибину удалось выяснить ряд закономерностей распределения золота, которые легли в основу его будущей теории. Высокий, широкоплечий человек с ястребиным взглядом, белозубой улыбкой, с окладистой рыжей бородой, подвижный и деятельный, вспоминают Юрия Александровича современники. Правда, бороду он отпускал только «в поле» – для солидности. «Так и чудилось, что передо мной предстал один из легендарных викингов или некто из клондайских персонажей Джека Лондона, а может быть даже и сам Фритьоф Нансент», – писала В. М. Вронская о своей первой встрече с Билибиным в 1927 г. (…) В более поздние годы облик исследователя А. Иванченко рисует так: «Интересной фигурой был Юрий Александрович Билибин. Теперь он ушёл в легенду и каждый пишет о нём по-своему. Все сходятся только на портрете: высокий, жилистый, с ястребиными ярко-голубыми глазами и огненно-рыжей окладистой бородой. Наверное, в молодости таким он был, но зримо представить его в таком облике мне трудно. Я запомнил его другим. Действительно высокий, спортивно подтянут, но гладко выбрит, с глубокими залысинами и совершенно седой. Цвет и выражение глаз за толстыми стёклами очков я бы определить не взялся. Помню только, что очки были в золотой оправе. Ещё запомнился крупный тяжёлый подбородок, который назвать волевым однако вряд ли можно. Его мягко делила пополам продолговатая симпатичная долинка, свидетельствующая больше о натуре поэтической, чем о жёсткой, хотя и с характером целеустремленным». Работавшие с Билибиным восхищались его философским подходом к решению геологических проблем, железной логикой, несгибаемой волей. Он был весёлым и общительным человеком, любил шутку и острое слово. Он любил мечтать вслух. Мечтал как поэт и учёный. И в какие бы годы не вспоминали об этом человеке, он оставался для всех жизнелюбом, исключительно талантливым, с потрясающей работоспособностью (…) По окончании Первой Колымской экспедиции, выехав на «материк», Ю. А Билибин продолжал ратовать за колымское золото. Он сделал доклады во Владивостоке, Иркутске, Москве (…) С организацией Дальстроя геологические исследования края становятся масштабными. В 1935 г в Охотско-Колымском районе работало более 75 геологических партий. Каждый полевой сезон приносил массу открытий. Золотоносный пояс был отслежен до верховьев Индигирки. Фантастический прогноз запасов полезных ископаемых, сделанный Ю.А. Билибиным, послужил основанием для постановки геолого-поисковых и разведочных работ в широком масштабе (…) Тяжёлые отношения сложились с руководством Дальстроя. Он видел, как сюда прибывают ни в чем не повинные люди. Его новаторские идеи часто просто отвергались. В последний сезон 1933 г. ему пришлось быть на рядовой работе. В 1933 г. перед Билибиным и Берзиным остро встал вопрос, кому первому расплачиваться своей головой. Были затрачены миллионы на строительство портового города Магадана, Колымской трассы с посёлками и сельхозбазами, а того золота, которое обещал Билибин, россыпи не дали. Ему запрещался выезд «на материк». Его называли банкротом упрекали в «ошибке». Но через три года, на первой геологической конференции Дальстроя Эдуард Петрович Берзин сказал, что вексель Билибина полностью оплачен, что прогноз блестяще подтвердился. B 1935 г. за открытие месторождений золота на Колыме были награждены многие геологи. Билибина среди них не оказалось. В 1938 г. руководство Дальстроя пригласило Юрия Александровича помочь геологоразведочному отделу. Его включили в комиссию НКВД СССР по обследованию Колымы. Он знал, что творилось на Колыме после ареста Берзина, ехать туда ему не хотелось. Северное горнопромышленное управление было полностью обезглавлено: арестованы начальник Левантин, главный инженер Эйдлин, главный геолог Вознесенский, главный маркшейдер Казанли. Это была последняя поездка в край мечты. Он вывез образцы, собранные Ф. Я Рабинович и С. В. Новиковым, которые находились тогда под следствием (…) В. 1938 г. вышел фундаментальный труд Ю. А. Билибина «Основы геологии россыпей», в котором был обобщён огромный материал, собранный во время всех его работ. Книга стала руководством для поисковиков россыпных месторождений. Поиски золота стали производиться на строгой научной основе. Методику поисков и разведки на золото внедрил Ю. А. Билибин в Алданском районе. Вскоре она была перенесена на Колыму, в Аллах-Юнь, на Индигирку. Намеченный им золотоносный пояс был реально прослежен на протяжении свыше 600 км при ширине до 80 км. Ветераны Севера говорят о Колымской школе геологов, которую именуют не иначе как билибинской, а геологи-колымчане, первооткрыватели золотых месторождений, считают себя учениками Юрия Александровича (…) После Дальстроя Ю. А. Билибин работал в Якутском отделении треста «Золоторазведка», возглавлял поисковые работы в Аллах-Юньском районе. Во время Великой Отечественной войны он работает в Средней Азии. В Ташкенте при Среднеазиатском Государственном университете в 1943 г. он защитил докторскую диссертацию. Ю. А. Билибин разработал основы планетарного учения о закономерностях размещения полезных ископаемых в земной коре, получившей признание и за рубежом. Его исследования распространялись на Дальний Восток, Якутию, Туву, Минусинский край, Среднюю Азию. В 1946 г. вместе с геологами Дальстроя Ю. А. Билибин за открытие и исследование золотых месторождений на Северо-Востоке СССР был удостоен Сталинской премии І степени. Однако магаданская печать тщательно замалчивала это событие. Его избирают членом-корреспондентом Академии наук СССР. Но творчески Юрий Александрович был скован. В условии «лысенковщины» – гонения на передовую науку – его отстраняют от любимого дела, переведя в лабораторию угля (…) 4 мая 1952 г. Юрия Александровича не стало. Умер он от инсульта. Похоронен на Литераторских мостках Волкова кладбища в Ленинграде. На его могиле установлен на средства колымских геологов прекрасный памятник (…) Его именем названы горный гребет у Охотского моря, вулкан в бассейне реки Большой Анюй, посёлок городского типа Билибино – административный центр Билибинского района на Чукотке, улицы в Магадане, Усть-Среднекане и посёлке Алдан, атомная станция в Билибино, минерал билибинит. Крупный учёный, первооткрыватель Колымы, энтузиаст её освоения, Юрий Александрович Билибин останется навсегда в памяти поколений».

Сегодня, в день рождения Ольги Фёдоровны Берггольц, Музей городской скульптуры и жители Санкт-Петербурга почтили память великой русской поэтессы, возложив цветы к её могиле. Председатель Комитета по культуре Санкт‑Петербурга Фёдор Дмитриевич Болтин принял участие в церемонии, подчеркнув значение личности и творчества Ольги Берггольц для города. Её стихи, ставшие голосом блокадного Ленинграда, и сегодня напоминают о мужестве, стойкости и непоколебимой надежде, которые она вселяла в сердца людей.

Сегодня исполняется 120 лет со дня рождения народного артиста СССР Юрия Владимировича Толубеева (01.05.1906-28.12.1979). Давно стали взрослыми те, кто никогда не видел его на сцене – и нам повезло, что многие спектакли с его участием были записаны на киноплёнку: «Чайка» (1964), «На дне» (1967), «Мёртвые Души» (1969), а пьесы «Ревизор» и «Гамлет» благодаря режиссёрам Владимиру Петрову и Григорию Козинцеву превратились в полноценные фильмы. На экране Ю. В. Толубеев блестяще справлялся с любыми задачами: его простодушный Санчо Панса («Дон Кихот», 1957) был признан одним из лучших в мире, трогательным и глубоко трагичным получился образ техника Кузьмичёва («Хроника пикирующего бомбардировщика», 1967), и вместе с тем он необыкновенно убедителен в роли профессора физики Петрушевского («Александр Попов», 1949) и очень органично вживается в образ графа Шувалова («Михайло Ломоносов», 1955), или лощёного криминалиста («Достояние республики», 1971). Этот невероятный актёрский диапазон не раз отмечали коллеги и критики, и вот что вспоминает о работе Толубеева над ролями театровед Раиса Моисеевна Беньяш: «Не узнать Толубеева невозможно. Достаточно молчаливого появления в глубине сцены, фразы, сказанной ещё за кулисами, обрывка речи, пойманной нечаянно по радио, чтобы угадать присутствие актера. Его низкий, густой голос большого наполнения выделяется, как звук органа, вступающего в оркестр. Не спутать ни с каким другим и облик Толубеева: его полную, несколько тяжеловатую фигуру, скупой и весомый жест, точный «немногословный» грим, крупные, выразительные руки. Из этого вовсе не следует, что его герои похожи один на другого. Скорее напротив. Их так много и они так разновидны, что их с избытком хватило бы на несколько актёрских биографий (…) Даже глаза Толубеева – небольшие, глубоко запрятанные, светлые, меняются в каждой роли. Потаённые и рыскающие у Полония, они проникновенно ясны у тайного советника Сорина. Насуплены, ощетинены под взъерошенными бровями, загнанные вглубь глаза Бубнова. Мудрый покой в глазах генерала Пантелеева, обведённых чёрными кругами усталости (…) Но главная сила Толубеева в его полном и исчерпывающем внутреннем преображении. В редкой способности абсолютно органического соединения самых разных характеров с неопровержимо верной себе натурой актёра. Возможности Толубеева широки, а жанровая свобода почти не знает предела. С равной естественностью он владеет добрым юмором и язвительной иронией. Одинаково доступны ему серьезная драма и весёлый водевиль, горькая ирония и уничтожающая издёвка. Он бывает патетически гневен, но может быть лиричен и тих. Он изобличает, восхищается, жалеет, негодует, уничтожает. Но его герой всегда и всем человек. Не жанровый портрет, не карикатура, и уж конечно не иконописный лик. Человек, как он есть. Во всём конкретный, единственный, отличимый – личность. Но личность, за которой стоит реальное жизненное явление, а не экземпляр из коллекции раритетов (…) Ещё в те времена, когда будущий артист играл на кларнете в маленьком оркестре такого же маленького Экспериментального театра (он помещался в здании бывшей Думы, под часами на Невском проспекте), Юрий Толубеев любил всматриваться в лица и манеры окружающих его людей. Перебравшись из оркестра на сцену, начинающий исполнитель тянулся к изображению самых разных характеров. Вероятно, в первое время актёр под характером понимал, главным образом, характерность. В девятнадцать лет он сыграл Гордея Торцова, в котором толщинки живота и окладистая, москворецкая купеческая борода были основными сценическими приспособлениями. Позже он услышал от своего педагога Леонида Сергеевича Вивьена слова, которые любил повторять своим ученикам великий русский артист Давыдов: «Вне живой жизни нет и живого искусства... Помните – на сцене всегда надо жить, жить и только жить» (…) В ранней молодости он увлекался собиранием внешних примет характерности. Он считал, что артист обязан коллекционировать как можно больше самых различных впечатлений. Соответственно он и вёл себя всюду. Каждая его прогулка превращалась в работу. Проходя по улице, он не интересовался ни погодой, ни красками неба. Он всматривался в прохожих. То его внимание привлекала особая манера ходить, широко расставив ноги, как будто стремясь утвердить себя. То он ловил мелкие шажки человека, семенящего где-то у самого края панели. Толубеев замечал, как прохожие держат голову, как разглядывают витрины магазинов, как бесстрашно, наперерез транспорту, или, напротив, ежесекундно осматриваясь, торопясь, перебегают дорогу. Он видел, как возникает игра взглядами, когда мимо проходит красивая женщина. У самого Толубеева на эту игру не хватало времени. На улице он был занят профессиональным делом. Он боялся пропустить жизненный материал. И вот как-то раз на Невском проспекте Он встретил Москвина. В то время в Ленинграде гастролировал Московский Художественный театр. Это был любимый театр юного Толубеева. И самым любимым его актером, недосягаемым идеалом стал для него Иван Москвин. Встретив его на улице, среди дня, Толубеев забыл о своей обычной уличной деятельности и стал наблюдать за своим кумиром. Москвин шёл спокойно, не глядя по сторонам, поглощённый своей собственной внутренней жизнью. Но в то же время не вызывало ни малейших сомнений, что он всё видит: и тёплый ласковый день, и красоту строгого Невского, и неспешный ритм толпы, и людей, многие из которых узнавали знаменитого артиста. И Толубеев внезапно, впервые увидел себя со стороны: как он непрерывно оборачивался, забегал вперед, суетился, вертелся так, что начинала болеть шея. Не знаю, тогда ли или несколько позже, но эта случайная, односторонняя встреча двух замечательных мастеров советской реалистической школы (из которых один и не подозревал о своей роли в формировании нового большого таланта) заставила молодого артиста задуматься об истоках психологического искусства, о том, что фотографирование – не лучший путь к созданию глубокого сценического характера. Уже тогда Толубеев понял, что есть вещи гораздо более существенные и значимые, нежели простая похожесть, умелое воспроизведение мелких человеческих чёрточек, подмеченных и воплощённых с буквальным повторением виденной натуры. И теперь Толубеев наблюдает. Он фиксирует в памяти приметы человеческой индивидуальности, ещё и не задумываясь о том, какие из них и когда сослужат свою службу. Он не ведёт счёт своим накоплениям, но пользуется ими широко, доставая из запасов полными пригоршнями, умело просеивая и не учитывая сколько осталось. Истраченное пополняется само, оно возмещается в движении жизни, в её постоянном процессе. Может быть поэтому, герои Толубеева так реальны, так ощутимо конкретны, как будто являются на подмостки с Невского проспекта или из Екатерининского садика перед театром. Толубеев любит и ценит ярко выраженные драматические характеры. Играть человека вообще, просто хорошего, некое среднеарифметическое, составленное из общеизвестных достоинств и нескольких уравновешивающих достоинства недостатков, он не то что не любит, он откровенно не выносит. «Не роли, a табуреты» – говорит он в таких случаях. Густо, основательно, крепко отрубает это слово «табуреты», так что перед глазами моментально возникает топорный, унылый экземпляр этой элементарной мебели, сколоченный кое-как и торчащий всеми своими грубыми, необструганными углами. Правда, и в «табуретах» не может не проявиться личность Толубеева, его мощная индивидуальность. Он придаёт жизненную плотность любому характеру, производит впечатление достоверности и масштабности сам по себе. Но каждый раз, попадая на спектакль такого рода, испытываешь чувство острого огорчения от того, что сила и мощь таланта уходят на оправдание конфликта, который слишком ничтожен, чтобы тратить крупный заряд искусства на его сценическую реабилитацию».

Сегодня исполняется 155 лет со дня рождения скульптора Леонида Владимировича Шервуда. Представитель известной художественной династии, он не стал, в отличие от отца и брата, архитектором, а сначала занимался живописью в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, а затем выбрал путь скульптора. Л. В. Шервуд и сам станет преподавателем в реформированной после революции Академии художеств, вот как он сам вспоминал об этом опыте в 1936 году: «В это время Наркомпрос начал организовывать Академию как культурное учебное заведение. По идее Луначарского к работе Академии были привлечены все направления в искусстве. Под сильным влиянием Петрова-Водкина была разработана учебная программа. Синайского, Гинзбурга и меня назначили педагогами на общий курс. Через общий курс проходили все вновь поступившие, без различия специальностей. В течение года здесь проходили начальные сведения по скульптуре, живописи и архитектуре. Совместно с Синайским мы создали курс конструкции геометрических объёмов, чтобы познакомить учащихся всех специальностей с основными законами формы. Этот вводный курс развивал чувство ритма, гармонии объёмов и объёмных пропорций. Впоследствии многие из обучавшихся у нас архитекторов говорили мне, что общий курс дал им руководящие понятия по композиции новых форм архитектуры. Скульпторам и живописцам этот курс также давал навыки для правильного композиционного построения. Этот курс наш соответствовал знаменитой трёхцветке Петрова-Водкина, благодаря которой живописцы овладели силой и яркостью цвета в живописи, что дало так много нашему агитационному плакату и подняло его на мировую высоту. Как-то я разговорился с А. Н. Римским-Корсаковым, сыном композитора, теоретиком и музыкальным критиком. Он рассказывал о виденных им за границей архитектурных шедеврах. Я сказал ему: «Андрей Николаевич, ведь есть выражение, что архитектура – это застывшая музыка, – вот вы как теоретик переложили бы законы музыки на законы архитектурных форм». Он улыбнулся: «У нас есть единица – нота, которая имеет высоту, продолжительность, тембр, с ней мы можем оперировать, а у вас в пластическом искусстве такой единицы нет». Мне показалось, что это неправильно, и я всю дорогу домой думал и искал эту нашу единицу и, подходя к дому, решил, что куб и другие геометрические элементы представляют из себя единицу, так как тоже имеют три измерения – высоту, длину и глубину. Куб разлагается на целый ряд меньших кубов, что даёт возможность построить законы ритма объёмов. Это я и ввёл в курс конструкции объёмов на общем курсе Академии».

Сегодняшняя погода словно приглашала к труду на свежем воздухе! На «Литераторских мостках», вместе с учениками и их родителями, прошёл весенний субботник. Ольга Сергеевна провела для ребят обзорную экскурсию по Некрополю. После этого школьники и их родители, вооружившись граблями, активно включились в уборку территории. Мы искренне благодарим всех участников за их вклад и активное участие!

Сегодня исполняется 140 лет со дня рождения гистолога, академика Алексея Алексеевича Заварзина (25.03.1886-25.07.1945). Он родился в Петербурге в семье владельца слесарно-механической мастерской, учился в гимназии Карла Мая. Интерес к биологии у мальчика сформировался во многом под влиянием преподававшего в гимназии К. М. Дерюгина (гидробиолога, профессора Петербургского университета). В 1902 году, в возрасте 16 лет он поступил на Естественное отделение Физико-математического факультета. Первоначально он выбрал в качестве специальности зоологию, но уже на втором курсе перешёл на кафедру анатомии и гистологии А. С. Догеля и начал заниматься под его руководством. В 1905 г., в связи с первой революцией, университет был закрыт. В этом же году на А. А. Заварзина напали черносотенцы, жестоко его избили – в результате чего он получил серьёзные травмы черепа. Оправившись после травмы, по рекомендации Догеля он направился в Германию, в Гейдельбергский университет, где стажировался в течение года. В 1906 г. А. А. Заварзин вернулся в Петербург, где приступил к написанию дипломной работы, в которой он исследовал тонкую структуру клеток эпителия десцеметовой оболочки глаза млекопитающих. Защитив работу в 1907 г., он остался при кафедре для подготовки к профессорскому званию. Тогда же Заварзин приступил к преподаванию – как на университетской кафедре, так и в Женском мединституте, на Высших естественно-научных курсах. В 1913 г. Заварзин защитил магистерскую диссертацию на тему: «Гистологическое исследование чувствительной нервной системы и оптических ганглиев насекомых». В этот период он также помогал А. С. Догелю в создании первого русского журнала морфологов – «Архива анатомии, гистологии и эмбриологии». Административный и педагогический талант А. А. Заварзина в полной мере проявился при создании университета в Перми, а также в создании двух его факультетов – медицинского и биологического. Ему приходилось работать в невероятно сложных условиях разрухи, революции и гражданской войны. Несмотря на то, что Заварзин поддерживал революцию, в начале 1920-х он попал в заключение из-за того, что покидавшие город белогвардейцы собирались эвакуировать университет. Профессора, Заварзин в том числе, бойкотировали эвакуацию, но несмотря на это, вплоть до 1942 г. чиновники препятствовали его вступлению в Академию наук. В Перми Заварзин формирует задачи сравнительной гистологии – нового направления в науке. В 1922 г. Заварзин был избран по конкурсу на должность заведующего Кафедрой гистологии Военно-медицинской академии в Петрограде. Вскоре он заканчивает работу над статьёй «Параллелизм структур как основной принцип морфологии» и публикует её в Германии. Новое направление в науке (параллелизм или сравнительная гистология) встретило разное отношение со стороны учёных: например, знаток нейрогистологии беспозвоночных шведский учёный Ханстрем положительно отзывался об этой теории, а отечественный профессор А. В. Немилов выступил с резкой критикой Заварзина – и с этого времени стал его непримиримым противником. Некоторые видели в его концепции идеализм и антидарвинизм, что стало причиной публичной проработки идеологических ошибок Заварзина в Военно-медицинской академии. В Петрограде А. А. Заварзин организует высшее учебное заведение нового типа: больница – вуз – техникум, на базе больницы И. И. Мечникова. В конце 1920-х он пишет учебники по эмбриологии и гистологии, которые выдержали несколько переизданий. В этих учебниках и на своих занятиях Заварзин стремился привить ученикам общебиологический подход к человеческому организму, который был воспринят коллегами учёного с большой настороженностью и стал предметом ожесточенной критики. Однако уже в 1932 г. Заварзин начинает работать в Отделе общей морфологии Всесоюзного института экспериментальной медицины. Здесь он хотел создать благоприятные условия для равноправного объединения усилий биологов и медиков в разработке медицинских проблем. Для этого потребовалась коренная реорганизация Института и создание при нём крупных общебиологических отделов.Одним из которых был Отдел общей морфологии – именно его впоследствии возглавит А. А. Заварзин. Сотрудники Отдела, пропагандируя эволюционные идеи, привлекали большую аудиторию учёных-медиков, и было принято решение создать Ленинградское общество анатомов, гистологов, эмбриологов. Председателем этого общества стал А. А. Заварзин. В середине 1930-х при Отделе была создана аспирантура и Институт повышения квалификации. Когда началась Великая Отечественная война А. А. Заварзин сосредоточился на преподавании в Первом медицинском институте, но уже в конце ноября 1941 г. в состоянии сильного истощения он был эвакуирован вместе с семьей в Томск. Здесь при его участии была организована кафедра гистологии, и А. А. Заварзин её возглавил. Именно в Томске он начал писать популярные лекции об органах и тканях и закончил фундаментальный труд «Очерки эволюционной гистологии крови и соединительной ткани». В сентябре 1943 г. А. А. Заварзин был избран в действительные члены Академии наук СССР. Осенью 1943 г. и вечной 1944 г. Заварзин выезжает в длительные командировки в Москву и Ленинград. Вскоре его назначают директором Института цитологии, гистологии и эмбриологии АН СССР. В последний год жизни А. А. Заварзин стремился объединить усилия гистологов, цитологов и эмбриологов и создать мощный научный центр на базе Отдела Общей морфологии Института цитологии, гистологии и эмбриологии, которым он руководил. Он стремится к тому, чтобы отечественная биология снова вышла на мировую арену, однако вскоре учёный, чьё здоровье было подорвано голодом, болезнями и интенсивной работой, уходит из жизни. Академия наук СССР переиздаёт его труды и учреждает премию его имени. К сожалению, эта премия будет вручена только один раз, и вскоре о ней забудут, поскольку конец 1940-х годов стал временем упадка науки, в том числе биологии.

☀«Литераторские мостки» ушли на традиционную весеннюю просушку с 23 марта по 23 апреля. Но мы не прощаемся! Мы продолжим рассказывать о великих деятелях науки и искусства. Оставайтесь на связи!

Сегодня исполняется 165 лет со дня рождения публициста, историка революционного движения Василия Яковлевича Богучарского-Яковлева (04.03.1861-21.05.1915). Его настоящая фамилия – Яковлев, но работал он под псевдонимом «Богучарский». В. Я. Яковлев родился в г. Богучаре Воронежской губернии в семье небогатого мелкопоместного дворянина, любившего литературу и увлекавшегося политикой. В 1872 году поступил в Воронежскую Михайловскую военную гимназию, где в то время преподавали Н. Ф. Бунаков и А. П. Киселев (впоследствии оба будут похоронены на Литераторских мостках) – именно в гимназические годы начали формироваться демократические убеждения будущего публициста. В 1879 г. Яковлев отправился в Петербург, где поступил в Константиновское артиллерийское училище, где попал в юнкерский кружок «Народной воли». По окончании училища В. Я. Яковлев был направлен на службу в Сибирь, в Амурский казачий полк, откуда вернулся в 1884 г. в Петербург, где вскоре был арестован как участник «Народной воли» – помимо того, что в его личных вещах были обнаружены два номера одноимённого журнала, его имя также было обнаружено в записных книжках арестованного ранее Германа Лопатина. 17 июля 1885 г. Яковлев был сослан на три года в Тобольскую губернию, однако в 1888 г. принял участие в коллективном протесте против тобольского губернатора и был сослан ещё на два года в Якутскую губернию. В 1890-е он жил преимущественно в Воронеже, где вёл активную культурно-просветительскую работу, участвовал в создании публичных библиотек, сотрудничал в газете «Воронежский телеграф». Находясь под негласным надзором полиции он тем не менее включался в деятельность местного земства, различных культурных и просветительских обществ. Кроме того, он активно поддержал новую революционную организацию – «Народное право», стремившейся к сплочению всех оппозиционных сил во имя решения главной задачи – завоевания политических свобод. Именно в Воронеже он начинает интересоваться историей революционного движения. Ещё в Сибири Богучарский-Яковлев начал собирать материалы о деятельности различных революционных организаций и групп. В 1892 г. он едет за границу, чтобы изучить архивы русской революционной эмиграции. Чтобы продолжить научную работу, он едет в 1896 г. в Москву, а с 1897 г. получает разрешение на постоянное жительство в Петербурге, однако окончательно он покидает Воронеж только в 1900 г. В Воронеже вышли его первые очерки по истории мирового освободительного движения – книги «Георг Вашингтон» и «Маркиз Лафайет (деятель трех революций)», а также был переведён на русский язык ряд прогрессивных исторических и философских трудов западных авторов. В 1900 г. в журнале «Мир Божий» выходит ряд статей Богучарского, посвящённых истории политического движения 1830-1840-х, а спустя год была опубликована его книга «Три западника сороковых годов (П. Я. Чаадаев, В. Г. Белинский, А. И. Герцен)». В начале 1900-х годов он Богучарский-Яковлев придерживался марксистской позиции, однако вскоре отошёл от него, заняв нейтральную позицию. В этот период он публикует статьи о Н. А. Добролюбове, А. И. Герцене, очерк об истории демократической журналистики. Кроме того, вместе с П. Е. Щеголевым, В. Я. Богучарский-Яковлев издавал известный историко-революционный журнал «Былое», на страницах которого печатались воспоминания деятелей революционного движения и документальные материалы. Однако просуществовал этот журнал только в течение двух лет и был закрыт в 1907 г. В 1912 г. выходит его большая монография «Активное народничество семидесятых годов» – богатый архивный материал позволил ему подробно рассмотреть историю различных кружков и организаций. Последнее крупное исследование Богучарского – «Из истории политической борьбы в 70-х и 80-х гг. XIX в. Партия «Народной воли», её происхождение, судьбы и гибель» – несмотря на то, что автор собрал обширный материал и впервые составил наиболее подробную хронологию существования «Народной воли», эту книгу подверг резкой критике В. Г. Плеханов.

Сегодня – день памяти поэта Михаила Алексеевича Кузмина (18.10.1872-01.03.1936), его не стало 90 лет назад. Его высоко ценили современники, и многие были убеждены, что его имя и творчество непременно должны остаться в истории русской литературы. В 1922 году в журнале «Книга и революция» историк искусства и литературный критик Эрих Голлербах (1895-1942) писал: «Жизнь сама отмечает достойных: годы Революции (...) отмели в сторону от широкой литературной дороги, столкнули с творческого пути всех, кто любил себя больше, чем жизнь. Их было так много перед Революцией – маленьких, самовлюбленных писак (...) Не таковы подлинные поэты, прирождённые служители муз, творцы непреходящих ценностей, причастные не случайному злободневному успеху, а нетленной духовной культуре (...) Кузмин, Блок и Ахматова – три поэта, подарившие нам в годы Революции не одну пригоршню самоцветов». Статья называется «Радостный путник» и почти целиком посвящена творчеству Михаила Кузмина: «Я не верю (искренно и упорно), что М. А. родился в Ярославле, 6-го октября 1875 г. (М. А. Кузмин мистифицировал свою дату рождения, и даже на его надгробии указан 1875 год), что вырос он в Саратове и Петербурге. Это только приснилось ему в «здешней» жизни. Он родился в Египте, между Средиземным морем и озером Мареотис, на родине Эвклида, Оригена и Филона, в солнечной Александрии, во времена Птолемеев. Он родился сыном эллина и египтянки, и только в XVIII-ом веке влилась в его жилы французская кровь, а в 1875-ом году – русская. Всё это забылось в цепи перевоплощений, но осталась вещая память подсознательной жизни: он любил Александрию и вот – не в силах разлюбить её на берегах Невы. Он любил Италию и Францию XVIII-го века, и вещая память любви подсказала ему в ХХ-ом столетии всё пережитое раньше (...) Лучшие достижения Кузмина – его стихи (...) Незабываемое привлекательны «Сети»; мелководны, но прекрасны «Осенние озера»; очаровательны «Глиняные голубки». Не знаешь, чему больше радоваться, – мастерству стиха, этому музыкальному воркованию рифм, нежности настроений или яркости красок. Как в стихах своих, так и в прозе Кузмин особенно замечателен как тонкий живописец слова. Его описания людей и местностей полны «прекрасной ясности», не многословны, но многозначительны. Он умеет гипнотизировать читателя немногими фразами (...) Я не стану говорить о совершенстве стиля и техники Кузмина, о певучей красоте его ритмов, о законченности его прозы, как не стану упоминать и о некоторых, свойственных не одному Кузмину, жестоких промахах, – всё это достаточно известно всем, кто стоит на страже судеб нашей литературы. Едва ли я ошибусь, если скажу, что для Кузмина не существует современности. Он то погружается мыслью в далёкое прошлое, в милую старину, то углубляется в лабиринт личной, интимной жизни. Все его произведения, мечтательные и фривольные, игривые и жеманные, окутаны флёром странной самоуглублённости, – я говорю «странной» потому, что это не философская интроспекция, не созерцание идей и символов (с которыми у Кузмина мало общего), а какой-то сон наяву, постоянный транс, коматозная истома. Пронизывая пёстрые декорации и туманные картины стихов, повестей, романсов, смотрит на нас с каждой страницы его рассеянный, самоуглублённый взгляд, лениво и снисходительно взирающий из-под тяжёлых опущенных век на недобрую и томительную мирскую суету, от которой можно было бы отказаться навек, если бы не... «вещая память любви». Она мила ему, эта «суета мирская», ему милы люди, всякие люди, низкие и благородные, глупые и умные, невежественные и просвещённые: в каждом можно и нужно любить человека. Любовь к человеку – вот пафос творчества Кузмина, и это делает его глубоко народным, в лучшем смысле слова, поэтом. Может быть, он и «не дорожит любовию народной», зато он дорожит своею любовью к народу, к людям, к человеку, к душе человеческой, к лику человеческому (...)»

1 марта – день памяти Михаила Алексеевича Кузмина (18.10.1872-01.03.1936). Если вы любите поэзию, приходите к 12:00 на Литераторские мостки (Расстанная улица, д. 30). Вы можете прочесть у памятника М. А. Кузмину одно из его стихотворений. Собираемся у памятника М. А. Кузмину. Как к нему пройти? Выйдите на площадку к памятнику И. П. Павлову (недалеко от церкви), затем пройдите мимо памятника В. М. Гаршину и композиторского участка (памятники М. М. Чернову, В. В. Щербачеву) на территорию большой площадки возле памятника Ульяновым. Памятник М. А. Кузмину находится напротив мемориала Ульяновых.

Сегодня – день памяти народной артистки РСФСР Татьяны Владимировны Щуко (07.09.1934-21.02.2016). В 2002 году театровед Елена Горфункель написала для журнала театр статью, посвященную актрисе, – «Дух жертвенный и несокрушимый». Приведем ее фрагмент: «Татьяна Владимировна Щуко – народная артистка России. Интеллигентная ленинградская театральная актриса. Все эти определения заслуживают особого внимания. Интеллигентная потому, что оканчивала филологический факультет Ленинградского университета и вылетела из общего университетско-театрального гнезда 50-х годов (то есть из театральной самодеятельности ЛГУ); потому что родилась в семье известного архитектора Владимира Алексеевича Щуко, автора доходных домов на Кронверкском проспекте в дореволюционном Петербурге, а затем пропилеев Смольного института, советских павильонов на международных выставках до войны и монументального проекта Дома Советов, на вершине которого должен был возвышаться исполинский Ленин, а в последние годы ректора архитектурного института. В. А. Щуко также был известным театральным художником, работавшим и в Старинном театре, и в новообразованном в 1919 году БДТ. Все эти обстоятельства, конечно, предполагают интеллигентность, но не гарантируют её. Татьяна Щуко интеллигентна по духу и по характеру. Скажем ещё так: по поведению в театральной среде и по актёрским качествам. Отсюда прямой путь ко второму, ленинградскому происхождению – с жизнью в себе и для других. Со склонностью к устойчивости и терпению. Она не персонаж многолюдных светских собраний, она актриса и всё. Не считая, правда, того, что ещё была женой и остаётся матерью. Сорок с лишним лет Щуко играет на сцене одного театра, сначала областного Театра драмы и комедии, потом, в пору всеобщего разрыва с прошлым и переменой всего и повсюду, в эпоху переименований — в Театре на Литейном. Однажды, это было в начале 70-х годов, молодой и многообещающий режиссёр пригласил её к себе в Малый драматический театр. Татьяна Владимировна решилась, и это был единственный случай, когда она была уволена из «своего» театра, по собственному желанию, и перешла в другой, где проработала полтора месяца: поучаствовала в субботнике, вымыла полы в зрительном зале, а потом вернулась «домой». Было ли ей «дома» хорошо? По-разному бывало. Дело доходило до того, что она бросалась к главному режиссёру с просьбой о свободе, но ленинградский характер не из отчаянных, он из жертвенных. Поэтому Татьяна Владимировна осталась и остаётся На Литейном, в театре, как бы спрятавшемся от лишних глаз внутри двора. Боязнь тоски, которая охватывает того, кто покидает свой дом (кто жил и чувствовал в этой Северной Пальмире, тот понимает), останавливала актрису в редкие минуты сопротивления. И то и другое – страх расставания и желание двигаться вперед – у неё идут рука об руку. Она ведь не консерватор какой-нибудь: вплоть до сегодняшнего дня открыта самым неожиданным предложениям. Например, Игорь Ларин довёл почти до конца репетиции «Медеи» Еврипида с нею. Это был спектакль о превращении пастуха, склонного к фантазиям (из-за избытка свободного времени под палящим солнцем), в женщину из страшной античной сказки, в детоубийцу. Татьяне Щуко предназначались две роли — мужская и женская, что тоже ей не внове: в «Скупом» Геннадия Тростянецкого она играла роль дядюшки Симона. Наконец, что значит определение «театральная актриса»? Лишь то, что в кино и на телевидении почти не снималась. Для современного актёра или актрисы это, на чей-то взгляд, ущерб. С другой стороны, разве экранный успех не внушает подчас подозрение в творческой состоятельности актёра? Успех скорый и непрочный у серьёзного и опять-таки интеллигентного актера не вызывает доверия. У зрителя, критика – тоже. Оборотная сторона разборчивости или везения такова, что круг известности без поддержки кино скромен: в Ленинграде-Петербурге все знают Татьяну Щуко, в Москве знают те, кто с ней работал в Ленинграде, в Петрозаводске – те, кто видел её на сцене тамошнего русского Театра драмы, а это было в 1956-1958 годы. Сорок с лишним лет Щуко играет на сцене одного театра сначала областного Театра драмы и комедии, потом, в пору всеобщего разрыва с прошлым и переменой всего и повсюду, в эпоху переименований – в Театре на Литейном. Ленинградская театральная актриса Татьяна Щуко сыграла в своём тихом доме более ста ролей. Она работала с Яковом Хамармером, Камой Гинкасом, Ефимом Падве, Львом Додиным, Геннадием Тростянецким, Григорием Козловым и другими режиссёрами. Список, который не всякая кинозвезда имеет в биографии. Мастера, встречавшиеся с нею хотя бы раз, непременно возвращались к ней или возвращали её к себе».

Председатель Комитета по культуре почтил память Николая Семёновича Лескова Сегодня Председатель Комитета по культуре Санкт‑Петербурга Фёдор Дмитриевич Болтин возложил цветы к могиле писателя на «Литераторских мостках».

Завтра – день памяти композитора Андрея Павловича Петрова (02.09.1930-15.02.2006), его не стало 20 лет назад. Для одних Петров – автор серьезных симфонических произведений (например, симфонии «Время Христа»), для других – автор необычного балета «Сотворение мира», поставленного на сцене Большого театра Н. Касаткиной и В. Василёвым, а затем экранизированного и превратившегося в фильм-балет «Адам и Ева»; однако для большинства он – автор музыки к многочисленным фильмам: «Человек-амфибия», «Я шагаю по Москве», «Берегись автомобиля», «Служебный роман», «Жестокий романс» и многих других. Но также было много тех, кто знал А. П. Петрова лично, и в 2015 году в издательстве Ивана Лимбаха вышла книга воспоминаний о композиторе – «Ваш Андрей Петров». Предлагаем вам фрагмент главы «В этой жизни мы были соседями» – ее написал академик Жорес Алферов: «Мы не были близкими друзьями с Андреем Петровым, но в нашей жизни случались встречи, о которых я вспоминаю с сердечной теплотой и радостью от сознания, что знал его. А началось наше знакомство с того, что в дом на Петровской набережной, который называют «Дворянским гнездом» переехал мой близкий друг, один из самых замечательных ленинградских актеров, Владислав Стржельчик. К тому времени Андрей Павлович уже был в этом доме старожилом. Мы с ним встретились в гостях у Владислава Игнатьевича и как-то очень непринужденно, что называется, без разведки, сошлись в разговоре. А потом представился случай пригласить его в наш Научно- образовательный центр, где мы в 1999 году открыли лекторий «Прощание с ХХ веком» (позже он стал называться «Наука и культура ХХІ века»). И Андрей Павлович по моему приглашению выступил там с лекцией о современной петербургской музыке. В нашем лектории выступало много интереснейших людей, но та встреча, какую провел он, была особенной. Он то и дело садился за пианино и иллюстрировал сказанное фрагментами. Его лекцию слушали школьники, студенты, научные сотрудники – и всем им было очень интересно с ним общаться. Андрей Петров – это большое имя в нашей музыке. Думаю, мы просто не знаем композиторов, которые бы так успешно, как он, работали в самых разных жанрах. Я точно помню дату той музыкальной встречи в лектории – она проходила 15 марта 2002 года. Это был день моего рождения, и чудесней подарка по такому случаю трудно было пожелать (...) Есть продолжение истории с «Дворянским гнездом», с которого я начал эти заметки. У нас была квартира недалеко от Научно-образовательного центра, на улице Жака Дюкло. И Тамара, моя супруга, стала меня убеждать что хорошо бы продать эту квартиру и купить другую, в центре. Я сразу решил, что квартира должна быть на Петровской набережной. Как раз посередине между Научно-образовательным центром и Академией наук на Васильевском острове, где я тоже работал. И как-то на одной из наших встреч Андрей узнал об этом нашем семейном намерении и тоже включился в поиски. Вдруг он звонит и сообщает, что продается квартира на одной лестничной площадке с ним. Кто-то оттуда съезжает. Конечно, я обрадовался такому варианту – быть соседом Андрея Петрова. К огромному сожалению, нам не удалось сговориться, потому что сумма, которую запросил хозяин квартиры, оказалась для меня просто неподъемной. Ну а потом, когда я получил Нобелевскую премию и мог решить этот «квартирный вопрос», тот человек уже передумал продавать квартиру. Андрей ужасно огорчился. Ему тоже, видимо, было бы приятным наше соседство. В конце концов, я купил квартиру в соседнем с ним доме, принадлежащем военно-морскому ведомству. Само ощущение соседства с ним было, в первую очередь, даже не географическим, а человеческим. И когда я слышу его музыку, мне всегда кажется, что она адресована и лично мне».

9 февраля 1844 года родился юрист, доктор уголовного права, почётный член Петербургской Академии наук Анатолий Федорович Кони (09.02.1844-17.09.1927). Предлагаем вам сегодня вспомнить о нем вместе с Корнеем Чуковским, автором следующих строк: «Когда я познакомился с Кони, он был почетный академик, сенатор, действительный тайный советник, член Государственного совета, кавалер самых больших орденов. Знающие люди в ту пору учили меня, что на конвертах писем, обращенных к нему, я должен будто бы непременно писать: «Его высокопревосходительству». Я так и писал. Из всех моих тогдашних знакомых то был самый именитый сановник. Не просто превосходительство, а высокопревосходительство. Но пришла революция – и сразу, в какой-нибудь час, все это ушло от него, и в обглоданном войной Петрограде он сделался просто Кони, такой же гражданин, как и все. И замечательно: ему и в голову не пришло пожалеть о своем благоденственном прошлом, обидеться на революцию, лишившую его всех званий, орденов и чинов. Семидесятипятилетний старик, сгорбленный дугою, с больными ногами, он взял свои костыльки и пошел, ковыляя, по улицам, в самые дальние концы Петрограда – читать лекции красноармейцам, курсантам, рабочим в нетопленных, промозглых помещениях, которые носили громкое название клубов. Из-за гражданской войны и блокады эти клубы были так ограничены в средствах, что за двухчасовую лекцию вознаграждали его – да и то не всегда! – ржавой селедкой или микроскопическим ломтиком заплесневелого хлеба (...) Голос у него был тогда слабый, стариковский, простуженный, но слушали его с таким жадным вниманием, что шепот его доходил до самых далеких рядов. До чего любили его слушатели, видно хотя бы из того, что в 1921 году в день его рождения к нему пришла делегация от них и поднесла ему белый хлеб – драгоценность в те годы почти легендарная. Это так растрогало и взволновало его, что он тогда же заявил с дрожью в голосе, что считает этот маленький хлебец одной из лучших наград, какие он когда-либо получал в своей жизни. Учитель Семен Михайлов (Ярославская область) (…) прислал мне такое письмо: «Я один из немногих оставшихся в живых студентов Института живого слова. Я хорошо помню, что некоторые из нас, слушателей литературно-творческого отделения, с нетерпением подстерегали момент, когда в коридоре появится Анатолий Федорович Кони. Тогда мы (3-4 человека) уходили из своей аудитории и шли к «ораторам». Там, буквально разинув рты, мы слушали Кони. Уважение к нему было безгранично. Он не пользовался никакими конспектами, не употреблял никаких междометий, сидел с полузакрытыми, порою совсем закрытыми глазами. Когда он рассказывал о старых судебных процессах, он – я уверен в этом – забывал, что перед ним студенты двадцатых годов, и заново переживал то, что пережил раньше» (...) С начала революции и до своей последней, предсмертной болезни Анатолий Федорович, по подсчету друзей, прочитал около тысячи лекций!»

Сегодня исполняется 155 лет со дня рождения литературоведа, академика, профессора Московского и Ленинградского университетов Александра Сергеевича Орлова (04.02.1871-06.03.1947). Вот как вспоминал о нем его ученик, советский лингвист Александр Александрович Реформатский: «Я много слушал Орлова, работал у него в семинариях, сдавал ему палеографию и народную словесность, а семинарий был по курсу древнерусской литературы (…) Слышал я блестящие доклады Александра Сергеевича в Обществе любителей российской словесности и в ГАХНе (Государственной академии художественных наук), где он брал, допустим, Летопись и показывал, что это в отдельных местах настоящая поэзия, обладающая своей, особой поэтикой, которую Орлов мастерски описывал и показывал в своих выступлениях. В начале 30–х годов А. С. Орлов был директором Музея книги, документа и письма и приезжал в Москву, которую он покинул после избрания в академики, в научно – исследовательский институт ОГИЗа (Объединения государственных книжно-журнальных издательств), где я в то время работал (…) Интереснее у нас были встречи во второй половине 30-х годов, когда работали две орфографические комиссии*: одна в Ленинграде при Академии наук (Обнорский, Щерба, Бархударов, Филиппов, Чернышов, Ляпунова, Истрина, Ляпунов), другая в Москве, при Ученом комитете Наркомпроса (Ушаков, Аванесов, Реформатский, Сергиевский, Сухотин, Шапиро). В 1936 году по обоюдному желанию была организована объединительная сессия в Ленинграде в «Де-Сьянс» (имеется в виду Académie des sciences, Академия наук), как говорил А. С. Орлов (…) На последнем заседании шла речь об орфографических случаях с ц и шипящими и стоящим рядом с ними гласными. Щерба привел пример, не подходящий под выработанное правило: «муха-цокотуха» (а не «цёкотуха». Борис Михайлович (Ляпунов) сейчас же подал реплику: «А комар – пискун». Когда же зашла речь о написании шипящих в глаголах, то Борис Михайлович мечтательно заметил: «А в старину-то писали «ж»: ЕЖЬ». Орлов ему резонно заметил: «Борис Михайлович! Да ведь последними-то так писали Кирилл и Мефодий!» (…) В Москве на каком-то отчетном собрании Гуманитарной секции АН СССР Орлов еще раз нахваливал нас в пику официальной части АН, а в кулуарах рассуждал так: «Вот, как это у лингвистов зовется: «выветривание семантики», что ли? Так вот и тут: мы с Митькой (это Дмитрий Николаевич Ушаков, а они были однокурсники) все думали по молодости «Де-Сьянс, Де-Сьянс!», а на поверку-то одни колонны остались». *Подробнее о работе этих и других орфографических комиссий вы можете почитать здесь: https://gramota.ru/journal/stati/pravila-i-normy/iz-istorii-reformirovaniya-russkogo-pravopisaniya

Сегодня – день памяти патофизиолога, академика Виктора Васильевича Пашутина (28.01.1845-02.02.1901), его не стало 125 лет назад. Он родился в Новочеркасске в семье священника. Не завершив обучение в Воронежской семинарии, в 17 лет он поступил в Императорскую Медико-хирургическую академию. Несмотря на то, что Пашутин больше интересовался химией, он поступил в физиологическую лабораторию, которой руководил профессор Сеченов. Еще будучи студентом, он выпустил брошюру «Новые эксперименты над головным и задним мозгом лягушки, проведенные профессором Сеченовым и студентом Пашутиным в 1865 году», а по завершении Академии получил серебряную медаль. В. В. Пашутин занимался изучением ферментативного компонента пищеварительной системы. В 1871 г. он защитил диссертацию на тему: «Некоторые эксперименты с ферментами, преобразующими крахмал и сахар в глюкозу». Результаты этих исследований впоследствии стали основой для его теории патогенеза сахарного диабета. За эту работу Пашутин был награжден степенью доктора медицины. Вскоре ему было присвоено и звание доктора наук. В начале 1871 года ученый отправился в командировку в Лейпциг, где он проводил эксперименты по выделению лимфы у собак. Затем Пашутин посетил Страсбург, где приступил к изучению патологии, а затем еще год изучал во Франции процессы гниения и ферментации. В 1874 году В. В. Пашутина назначили профессором Казанского университета на кафедру общей патологии. В Казани он организовал первую в России патологическую лабораторию, где изучал сердечно-сосудистое кровообращение и разработал модель сердечно-сосудистой системы. Именно в Казани, где Пашутин проработал пять лет, будут изданы его «Лекции по общей патологии». В 1879 году В. В. Пашутин был назначен профессором общей патологии в Медико-хирургическую академию в Петербурге. Здесь он уделял больше внимания экспериментам, что позволило ему значительно улучшить процесс преподавания общей патологии. Также при Медико-хирургической академии была создана лаборатория экспериментальной патологии. В этот период вышло его двухтомное учебное пособие «Уроки общей патологии». Кроме того, В. В. Пашутин занимался изучением обмена веществ, гипоксии, авитаминоза и сформулировал теорию патогенеза сахарного диабета.

Сегодня исполняется 170 лет со дня рождения художника Наркиза Николаевича Бунина (01.02.1856-13.03.1912). Его имя сейчас вряд ли кому-то известно, но не так давно журналист Сергей Глезеров в своей книге «Закат блистательного Петербурга. Быт и нравы Северной столицы Серебряного века» (2021, издательство «Центрполиграф») описал один интересный случай, связанный с художником Буниным: «Дело было в начале марта 1903 года в залах Пассажа на Невском. Среди представленных на выставке работ всеобщий ажиотаж вызывала картина известного в ту пору, а сегодня почти забытого художника Наркиза Николаевича Бунина (1856-1912) Писал он в основном батальные картины, сегодня их можно увидеть в Артиллерийском и Военно-морском музеях. «Бунин, потеряв надежду выдвинуться на выставках своими видами "сенокосов", пустился писать "сенсационные картины", – писал критик. – Первый его опыт "Рыбная ловля" оказался неудачным, и, вероятно, автор откажется от повторения подобных мотивов, безусловно, не подходящих для серьезного художника». Именно эта картина Бунина и вызвала настоящий скандал на выставке в Пассаже. Она изображала Льва Толстого и Илью Репина за рыбной ловлей, причем оба были с голыми ногами, а из одежды на них фигурировали одни лишь рубахи. Сын Льва Толстого, граф Л. Л. Толстой, посетив выставку, так разгневался, что немедленно послал отцу телеграмму, прося его совета, как поступить, чтобы картину немедленно убрали с выставки. Однако, по словам самого Бунина, сходство рыбаков с известными персонажами – просто случайность. Тем не менее, возмущение публики нарастало и, наконец, достигло предела. 2 марта на выставке разразился скандал. «Пятый час дня, описывал происходящее репортер. – Воскресенье. Настроение самое миролюбивое. Все ушли в созерцание и безобидную критику картин. Вдруг из одной залы раздается чей-то громкий, взволнованный голос. Все бросаются туда. Вокруг пресловутой картины Бунина моментально вырастает толпа элегантных дам и мужчин. На голубом небе картины красуется каллиграфическая надпись, исполненная огромными жирными буквами». «Мерзость» — вот что было написано на картине Бунина. Среди недоумевающей публики раздался голос, принадлежавший, как оказалось, автору «непотребной» надписи: — Господа! У каждого из нас есть вещи, которые мы чтим как святыню. Художник, который изобразил великого писателя и великого художника в таком виде, не художник, а мерзавец! Я ему в глаза скажу при всех! Это возмутительная дерзость! Я сам художник и знаю, что говорю! Я требую. чтобы эта картина была снята! Публика вмиг оживилась. В зале раздавались крики, аплодисменты и свист. Все, очевидно, были на стороне господина, продолжавшего горячо отстаивать свой поступок. Среди зрителей раздались возгласы. — Снять, снять картину! Виват Толстой! Да здравствует Репин! Жюри сюда, жюри! Наконец явился один из членов жюри, с трудом протиснувшийся сквозь живую стену публики. — Господа, это дикость, это вандализм! — возмутился он. – Публика не имеет права требовать снятия картины, раз она принята и одобрена жюри. Свой протест публика может выразить путем печатного слова, а не так. — Вы испортили картину, милостивый государь, – обратился затем член жюри к «протестанту», — потрудитесь уплатить ее стоимость! – Что?! Заплатить? Ни за что на свете! Это возмутительная мазня! Она гроша медного не стоит... И снова – дружный взрыв протеста и негодования со стороны публики. – Сняты! Убрать! Член жюри попытался задержать возмутителя спокойствия, но тот воскликнул: – Первому, кто меня тронет, я дам пощечину! Некоторые зрители тут же подписали протест против картины Бунина. В тот же день «Рыбную ловлю» сняли из экспозиции. Больше всего этим фактом остались недовольны устроители выставки: после того как скандальную картину убрали, поток публики на выставку уменьшился почти втрое, как и приход денег от продажи входных билетов. В Петербурге много говорили о скандале на выставке в Пассаже. Многие приняли сторону осквернителя картины. «Бунину ответили его же приемом, – писал обозреватель "Петербургского листка" – Он учинил самоуправство над Толстым и Репиным – ему ответили самоуправством над ним самим. Самоуправством, правда, грубым, диким, но разве не грубо и дико то, что сделал Бунин? С ним обошлись именно так, как он этого заслуживал». Впрочем, раздавались и другие мнения. К примеру, писатель Федор Сологуб не нашел в «Рыбной ловле» ничего шокирующего, заметив, что «в традициях живописи символически изображать великих людей в не совсем скромных одеяниях». Что же касается Бунина, тот он заявил, что уважает Толстого, но никогда не одобрял тех, кто возводил его в культ. По словам Бунина, он повезет картину в Берлин, где ею очень заинтересовались и шлют массу предложений».

Сегодня исполняется 105 лет со дня рождения драматического актера, народного артиста СССР Владислава Игнатьевича Стржельчика (31.01.1921-11.09.1995). 23 мая 1987 года в газете «Советская культура» вышла статья Елены Сизенко «Встречи на Фонтанке», посвященная великому артисту. Приведем фрагменты из этой статьи: «В театре, что на Фонтанке, в Большом драматическом имени М. Горького, заканчиваются последние приготовления к вечернему спектаклю. Дают «Этого пылкого влюбленного» Н. Саймона с Алисой Фрейндлих и Владиславом Стржельчиком. Спектакль предстоит легкий, искрометный, блистающий отточенным мастерством исполнителей, каскадом стремительно сменяющих друг друга комедийных сцен, неожиданных превращений. Стржельчик начинает гримироваться сам. Молчит. Как-то искоса и не очень-то дружелюбно поглядывает на себя зеркало. Нет, определенно не нравится ему это лицо. Совершенно невыразительное. Не то, опять не то. Мощный рывок в коридор. Зычное, раскатистое: «Гримеры!» «Солнце мое, – семь часов, а я еще не готов!» – это уже к подоспевшей пожилой гримерше. В ответ – ироничное молчание, скользящие касания ловких рук. И вот лицо, и самый взгляд уже не те, не прежние, преображенные не столько легкими линиями теней, сколько внутренним, лихорадочным возбуждением, когда актер уже ничего не видит и не слышит, а только пристально, по-новому зорко вглядывается в свое отражение в зеркале. Трансляция включена. Зал наполняется, гудит. Вот оно, чудо актерского, человеческого преображения, уместившееся в несколько мгновений, а потребовавшее взамен всю жизнь без остатка. Момент не очень подходящий для расспросов. Но, может быть, именно сейчас, когда отброшено все суетное, второстепенное, спросить о главном? – Откуда у человека появляется страсть к театру, которая не оставляет его потом всю жизнь? Как это происходит? Коренной петербуржец, а, вернее, тогда уже петроградец, Стржельчик родился и вырос в самом центре города, на улице Гоголя, бывшей Морской, Район очень театральный, пышный, парадный, до Дворцовой площади — рукой подать. Эрмитаж, Адмиралтейство, пушкинская Мойка, капелла мальчиков им. М. Глинки, учиться в которой было истинным наслаждением. Все рождало в душе особый отзвук, пробуждало ни с чем не сравнимое ощущение внутренней причастности к прошлому величественного города, его культурным традициям. Воспитанием детей в семье в основном занималась мать. Отец — инженер-металлист, с утра до ночи, как правило, пропадал на заводе. Не имея музыкального образования, мать прекрасно пела, подбирала по слуху, часто брала сыновей с собой в Эрмитаж, где служила сотрудником в отделе искусств Востока. Иногда по воскресеньям позволяла слушать прекрасный орган в костеле св. Катерины, что на Невском, — Бах, Гендель, Гайдн. Знакомый реквизитор доставал заветные контрамарки в Александринку, Мариинский театр. Искусство входило в жизнь постепенно, несуетно, оно воспринималось через реалии повседневной жизни, но от этого не становилось будничным, обыденным, не утрачивало привкуса тайны. По счастливому стечению обстоятельств школа, в которой учился Стржельчик, была подшефна Эрмитажу. – И в Эрмитажном театре, – рассказывает Владислав Игнатьевич, – в этом царском театре, где со времени Екатерины устраивались изысканные представления, сияли золотом кулисы, а зрительный зал утопал в бархате и хрустале, мы со всей серьезностью, даже неожиданной для совсем зелененьких ребятишек, готовили спектакли. И с такой же серьезностью, как ни странно, относились к нам и зрители: в партере, окруженный коллегами, сотрудниками, восседал сам знаменитый И. А. Орбели в своей академической черной шапочке. Как странна жизнь: надо же было так случиться, что спустя почти сорок лет я вновь окажусь на этой сцене, на съемках фильма «Всегда со мной» и некоторые сюжетные линии фильма почти зеркально отразят многое из того, что было со мной в войну, блокаду. Фильм и вправду очень точно назван. Действительно – всегда со мной. И война, и смерть матери, истощенной блокадой, все страшное, что было тогда, и дорогое, и смешное, и трогательное. Пройдя всю войну сначала рядовым, потом старшим сержантом, он в своем артистическом послужном списке никогда ниже полковника не опускался. А уж сколько былом лощеных генералов, коронованных особ, которых он переиграл! И хотя были удачи яркие, запоминающиеся, как, например, немецкий генерал Готбург в фильме «Как вас теперь называть?», Правитель («Визит вежливости»), уже стали раздаваться упреки в таком царственном однообразии. К тому же примерно в таком же ключе сыграны были им в кино и самые разные «темные» личности – дельцы всех мастей и калибров, спекулянты, шулера. К слову сказать, несмотря на сомнительный род занятий, во всех них присутствовали какой-то особый артистизм, человеческая незаурядность. В их насмешливом прищуре, барской лености угадывались размах и широта души, жизнерадостность и подкупающая открытость. Все в них было легко, весело, с шиком. И. каждый раз создавалось впечатление, что и сами деньги, и положение, и связи, которых они так жаждали и к которым так стремились, интересовали их не сами по себе, а как некая возможность игры, риска, приложения жизненных сил (...) – Наверное, это есть счастье, раздумчиво бросает актер, – всю жизнь проработать в любимом городе, в одном театре, иметь таких партнеров и такого «главного», как Товстоногов... Второй звонок. Пора. На вопрос о друзьях отвечает не сразу и даже не со вздохом, а с каким-то тайным горьким удивлением перед силой своей привязанности, глубиной нерастраченного и теперь уже только к памяти обращенного чувства. «Да, был друг настоящий. Ефим Копелян». Казалось. что могло объединять их... Разные судьбы, ни в чем не схожие темпераменты. Негромкий, сдержанный, горько-скептический Копелян и романтически приподнятый Стржельчик. Но именно в Копеляне Стржельчик всегда искал и находил сердечную опору, поддержку, не стеснялся быть самим собой, открывать уязвимое. В его-мудром, мягко-ироничном немногословии обретал утраченное было душевное равновесие. На одной из старых фотографий за шумным праздничным столом они так и выхвачены рядом: почти одинаковое выражение глаз – смягченное, доверчиво-распахнутое и лица – отрешенные, совсем не актерские. Постепенно начинаешь понимать, что сближало гораздо больше, чем разъединяло. Как странно, а может быть, закономерно, что поколение, которому жизнь явно недодала, все круто поломав, переиначив в самом начале, оказалось таким щедрым, безоглядно увлекающимся. Через всю жизнь пронесло оно склонность к общественным порывам, личному безотлагательному участию во всем том, что происходит вокруг». На фото – сцены из спектакля «Этот пылкий влюбленный», БДТ, 1980-е

Завтра – день памяти скульптора, народного художника РСФСР Валентины Лаврентьевны Рыбалко (09.12.1918-31.01.1991), ее не стало 35 лет назад. И поскольку совсем недавно был день полного освобождения Ленинграда от блокады, предлагаем вам сегодня прочесть воспоминания В. Л. Рыбалко, посвященные тяжелой зиме 1941-1942 гг. К лету 1941 г. Рыбалко окончила третий курс Ленинградского института живописи, скульптуры и архитектуры (Академии художеств). Когда началась война, она вместе с другими студентами Рыбалко ездила под Псков на оборонные работы, несла дежурство на крыше главного здания Академии, ухаживала за больными. «Помню, как в Ленинград прорвался партизанский обоз, и всем раздали мешочки с продуктами. Здесь были кусочки сала и колбасы, всем понемногу... Вдруг в общежитии заговорили о том, что профессор рисунка Семен Львович Абугов возобновляет занятия. Собрали все, что могло гореть, и подтапливали одну из мастерских на четвертом этаже, выходившую окнами в академический сад. Только у десяти человек были еще силы работать, но Абугов приходил каждый день. Рисовали все вместе: скульпторы, живописцы и графики. Поначалу казалось – Абугов хочет чем-то занять нас, отвлечь от тяжелых дум в эту суровую блокадную зиму. И действительно, работая бок о бок, мы быстро сдружились, стали одной семьей. И все же Семен Львович – он жил рядом с нами на Литейном дворе – преследовал и другие цели. Он думал о том, что художник не должен ни на минуту останавливаться в профессиональном своем совершенствовании. Поэтому, несмотря на холод и голод, он, как умел, призывал нас не забывать об искусстве. Эти занятия были короткими, и позднее я училась рисунку не у Абугова, но Семен Львович – сам рисовальщик отличный – успел заинтересовать нас своим методом». Только в начале 1942 года студенты и преподаватели Академии художеств были эвакуированы в Самарканд, но тема блокадного города останется со скульптором на всю жизнь: «Никогда не смогу забыть эти черные, маленькие фигурки блокадных детей. Закутанные в большие платки, они терпеливо выстаивали очереди за хлебом. Дети не только стоически переносили трудности, но наравне со взрослыми расчищали улицы, возили воду с Невы, тушили пожары. Они, как солдаты, ощущали себя на переднем крае и смело боролись. Часто они дежурили где-нибудь наверху и сообщали по телефону место, куда попала бомба. Сами ловко сбрасывали с крыш зажигалки. Взрослые уже не могли быть такими проворными – опухли от голода, а дети оказывались подвижнее». Серию «Блокада» В. Л. Рыбалко первоначально задумала в «малых формах» – в бронзе или шамоте. Первой работой серии стала скульптура, которую сама художница называла «Одна». В мастерской художницы хранились многочисленные рисунки к этой работе, отражающие долгие поиски и размышления скульптора. Общий характер замысла определился сразу: умерли все вокруг, и, оставшись одна, исхудавшая девочка ищет последней опоры, взяв за руку старую куклу. При этом невозможно не заметить, что скульптор стремилась подчеркнуть какую-то скрытую силу, которая поддерживает и укрепляет несломленный дух ребенка. Сейчас скульптура В. Л. Рыбалко «Блокада. 1941» хранится в Государственном Русском музее.

Сегодня – день памяти художника Константина Евтихевича Костенко (04.06.1879-29.01.1956), его не стало 70 лет назад. Ученик студии Елизаветы Кругликовой в Париже и выдающийся мастер гравюры, он проработал более тридцати лет в Государственном Русском музее, где в полной мере раскрывается его талант исследователя, и он становится одним из ведущих специалистов по вопросам русского искусства – делает ряд ценных исследований, атрибутирует большое количество произведений. Кроме того, на протяжении всей жизни он работает как художник, участвует в советских и международных выставках, его произведения приобретают крупнейшие музеи страны – ГМИИ им. Пушкина и Русским музеем; его произведения есть и в зарубежных коллекциях – например, в Лондонской Национальной галерее. Предлагаем сегодня вашему вниманию его замечательные линогравюры: ▫Автопортрет ▫ Флоренция, 1912 ▫ Вымирающий Бахчисарай, 1922 ▫ Большой зал Филармонии, 1921 ▫ Александровский дворец. Пушкин, 1927 ▫ Портрет Максимилиана Волошина, 1927 ▫ Город на реке, 1954

Вчера, в день полного освобождения Ленинграда от блокады, вице-губернатор Санкт-Петербурга Борис Михайлович Пиотровский и жители города возложили цветы к могиле Ольги Федоровны Берггольц. Цветы возложили и к могиле Ефима Захаровича Копеляна – в годы войны он оставался в блокадном городе и служил в Театре народного ополчения – вместе с артистами других театров давал концерты на фронте. Вот как он вспоминал об этом: «Лето 1941-го. Жара. Пылит под колесами проселочная дорога. Группа артистов Театра народного ополчения выехала на свой очередной концерт. Всего несколько недель назад такого театра не существовало. А теперь мы – бойцы армии народного ополчения (бывшие актеры Театра имени А. С. Пушкина, Большого драматического, артисты оперы, балета, оперетты) собраны в один коллектив. Наша задача – обслуживать фронтовые части. И мы обслуживаем. Ставим сцены из довоенных спектаклей, антифашистские сатирические интермедии, декламируем, поем и даже... играем на музыкальных инструментах. Новые «профессии» осваиваются буквально на ходу. Мне в этом любительском оркестре достался барабан средней величины. И когда кончается мое основное выступление, я превращаюсь в скромного рядового от музыки. Вспоминая короткую, но кипучую жизнь Театра народного ополчения, я хочу сказать, что располагал он поистине великолепными силами: такому количеству актеров самых разных амплуа и специальностей, но одинаково высокой квалификации позавидовал бы любой довоенный театр (...) Однажды, помню, выступали мы перед разведчиками на заснеженной опушке большого леса. Зрители прилегли вокруг утрамбованного ногами пятачка – сцены. В своих маскировочных халатах они были похожи на аккуратные снежные холмики. Впереди (по довоенной терминологии – в первом ряду) рядом с одним из бойцов лежит громадная овчарка. Видимо, она неразлучна с разведчиками и бойцы ее любят. Во всяком случае ей уступили хорошее место. Немцы совсем рядом. Играем «вполголоса». Время от времени поглядываю на собаку – неужели не залает? Но умный пес внимательно следит за всем, что происходит на поляне, и только наклонил немного набок ушастую голову... Сегодня вся эта сценка отдает экзотикой: заснеженный лес и замаскированные зрители, собака «в первом ряду». Но тогда нам некогда было смотреть на себя со стороны. А может быть, и не положено: мы были агитвзводом и действовали там, куда посылало нас командование (...) В самом начале второго военного года по приказу Военного совета Ленинградского фронта мы отправляемся обслуживать войска в район только что открытой ледовой трассы, которую ленинградцы назвали «Дорогой жизни» и о людях которой в осажденном городе ходили легенды. Наш путь на Ладогу начался морозным январским утром. Пеший переход до Финляндского вокзала, набитый до отказа поезд, который долго тащится по разбитым путям. Лишь поздно ночью добираемся мы до поселка, откуда предстоит двигаться дальше на другой берег Ладоги. И тут открывается зрелище, которое никогда не забыть: холодную черную пустоту нависшей над озером ночи прорезает бесконечная полоса яркого света. Огни фар слепят нас, привыкших к ленинградскому затемнению. Грузовики шли один за другим, шли бесконечным потоком. Мы видели сквозь стекла кабин заросшие, обмороженные, донельзя утомленные лица водителей, которые по нескольку суток не расставались с баранкой, прорывались сквозь снежные заносы, обстрелы и бомбежки. Мы стояли молча и долго-долго глядели, как грузовики, кряхтя, выбирались на берег. И каждый из нас старался запомнить лица этих людей, спешащих на выручку сражающемуся Ленинграду (...) Нужно ли говорить, что для бойцов «Дороги жизни» мы делали все, на что только были способны. Изо всех сил гремел наш самодеятельный оркестр, с особым подъемом шли интермедии, сатирические сценки казались особенно хлесткими, а стихи – вдохновляющими. Счет концертам мы не вели, мы просто сбились с него, и казалось, даже время потеряло свою власть. Запомнился, пожалуй, только один день – он был «рекордным». Мы успели дать восемь концертов и тут почувствовали, что это предел. Такой каменной усталости я, кажется, не испытывал больше никогда в жизни. И в этот момент в избу, где разместился наш агитвзвод, ввалилось несколько бойцов в заиндевевших полушубках. «мы с Зеленца», – представились они. Нам был известен этот остров. На нем была расположена зенитная батарея, которая охраняла «Дорогу жизни» от налетов фашистской авиации. И вот зенитчики пришли к нам, чтобы условиться о времени концерта. Условия у них были такие: чем скорее, тем лучше, но концерт можно устроить только до шести часов утра – потом на батарее начинается самая работа. Я никогда не забуду моих друзей в тот час. Еще за минуту до прихода посланцев островной батареи они, казалось, были вымотаны до предела. Не знаю, откуда взялись у людей силы, не знаю, как мы играли в блиндаже, находившемся под огневыми позициями зенитчиков, но, возвращаясь обратно на открытом грузовике, люди спали, не обращая внимания на мороз и ветер, который чувствовал себя полным хозяином на необъятных просторах ночной Ладоги...»

Вице-губернатор почтил память Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина Сегодня вице-губернатор Санкт-Петербурга Борис Михайлович Пиотровский возложил цветы к могиле писателя на «Литераторских мостках».

Что вы всё жалуетесь? Да ведь как хороша жизнь и прекрасна природа! Да и живем мы в самое интересное время и, право, в самой интересной стране! Нет, хорошо жить; и какое же это счастье – видеть успехи других! В. А. Фаусек Вчера, 25 января исполнилось 165 лет со дня рождения профессора зоологии, энтомолога, пропагандиста женского образования, профессора Женского медицинского института и директора Высших женских курсов Виктора Андреевича Фаусека (25.01.1861-14.07.1910). Ученый, литератор, друг В. М. Гаршина – многие попадали под его обаяние и восхищались широтой его кругозора. О Фаусеке оставили воспоминания его коллеги и его студентки, но наверное, самыми интересными и полными можно считать воспоминания его жены – известного педагога Юлии Ивановны Фаусек: «Летом 1887 года я вышла замуж за Виктора Фаусека, тогда еще только кандидата естественных наук. Он родился 13 января 1861 года в Саратове. Его дед с отцовской стороны был по происхождению чех, переселившийся в начале XІХ века из Богемии в Россию; с материнской стороны дед был немец, а бабка — дочерью французского эмигранта. Детство и начало подросткового возраста (до 12 лет) Виктор провел на природе в деревне, главным образом, Старобельском уезде Харьковской губернии, где его отец управлял крупным имением княгини Мещерской. Совсем рядом, в 12 верстах от Старобельска находилось имение Гаршиных. Среднее образование моему будущему мужу довелось получать в разных городах и гимназиях (сказались передвижения службе его отца): сначала в Москве, в VI и IV гимназиях, а затем в III гимназии в Харькове, в которой он стал одноклассником младшего брата Вс. М. Гаршина, Евгения, и завсегдатаем их дома (...) Гимназию Фаусек и Гаршин-младший закончили в 1879-м. К тому времени Виктор уже три года был ближайшим другом Всеволода Михайловича (...) Через два года мой будущий муж поступил на естественное отделение физико-математического факультета Харьковского университета. Помимо других выдающихся способностей, он еще в молодости умел удивительным образом привлекать внимание симпатии настоящих — больших, интересных и талантливых людей: маститых писателей, художников, артистов, ученых. Владимир Николаевич Ладыженский, друг нашей семьи вспоминал о тех годах: «Кипучая, жадно ищущая юность и южный, весь залитый раскаленным солнцем город глядел на меня из далеких дней прошлого. Там, в толпе молодежи случайное знакомство с Фаусеком. Студент естественного факультета, делающий с товарищами экскурсии за город, чтобы ловить насекомых. Я слушаю их разговоры, и мое внимание властно и неудержимо приковывается к Фаусеку, – не к тому, что он говорит, благо, я недостаточно интересуюсь и еще хуже понимаю, в чем дело, а к тому, как он говорит. Я чувствую в его словах не только глубокий интерес и знание, но какую-то беззаветную любовь к обобщениям научного порядка, и я убежден, что этот мальчик родился для того, чтобы быть ученым (...) Наука еще ранней юности овладела его мыслью, не погасив в нем глубокого интереса к литературе. Меткие и всегда чуткие замечания в области художественного творчества делали его тогда поистине руководителем небольшого кружка молодежи. Едва ли не в эту пору начал Фаусек писать те библиографические и критические заметки, которые несколько лет спустя вызвали живой интерес в литературных кругах. И мне казалось тогда, что наше сближение объясняется именно этой общей любовью к литературе. Но теперь, когда передо мной во весь рост фигура богато одаренного юноши с чистой и правдивой душой, я наверное знаю, что меня влекло к нему обаяние человеческой личности в лучшем значении этого слова». Летом 1884-го отец Виктора получил место в Петербурге, и мой будущий муж в августе этого же года с большим трудом (необходимые для начала занятий бумаги из Харькова были присланы лишь в конце сентября), но и с радостью тоже перевелся на 4-й курс Санкт-Петербургского университета. Там, в Зоотомическом кабинете, мы с ним и познакомились, а затем проработали вместе три счастливых года. Виктор до нашей женитьбы жил на углу 6-й линии и набережной (В. О., 6-я линия, д. 1, кв. 18) и, несмотря на большое расстояние, почти каждый день бывал у своего друга Гаршина. В эти годы будущий профессор зоологии уже начал зарабатывать пером (...) Глубокая любовь к литературе заставила Виктора как раз в это время написать несколько критических заметок в области художественного творчества, заметок очень любопытных, сблизивших его с некоторыми литературными кругами, прежде всего с Плещеевым. И для всех (включая Л. Н. Толстого, А. П. Чехова и даже своих студентов) муж был интересен! (...) После окончания университета в 1885-м Виктор много работал, готовясь к кафедре, и вел обычную жизнь молодого, начинающего ученого. Вести эту обычную жизнь — значит бегать на уроки по гимназиям, чтобы заработать кусок хлеба, писать научно-популярные заметки и радостно стремиться в лабораторию. С внешней стороны такой образ жизни, кажется, был неизбежен для огромного большинства русских ученых, но Виктор вел такую жизнь не из страдательной позиции, а с необыкновенным добродушием. Интерес к науке и литературе и приветливый, необычайно мягкий, я бы сказала, философский характер скрашивали его жизнь, полную нужды и работы (...) По основному направлению своих зоологических исследований и большинству трудов он был физиолог-морфолог; значительную дань отдал он описательной эмбриологии; в меньшей степени, но весьма продуктивно, энтомологии; наконец, да, пожалуй, и прежде всего, был биолог-наблюдатель с широчайшим кругозором. Мало сказать, что муж любил природу; он умел очень многое в ней видеть и силою таланта широко обобщал ее явления. Кроме того, Виктор не был так называемым партийным ученым, исповедующим какой-нибудь один метод, и не был поклонником близорукого применения данного метода к возможно большему числу объектов. Равно как и не переоценивал значения техники зоологии — техники часто увлекательной, но и придавливающей мысль. Другими словами, он не приносил объект исследования в жертву методу (который в зоологии зачастую является синонимом механической техники) но, наоборот, и совершенно справедливо, подчинял методику мысли и цели. Отсюда и проистекали разносторонность его наблюдений, работ и широта предложенных им обобщений. Конечно, чтобы делать эти последние, необходима была еще и эрудиция, начитанность; и в некоторых обобщениях Виктор шел очень смело и далеко. Наконец, так сказать, попутно, муж оставил и две работы географического содержания: одну о природе прикавказских степей и другую – о следах векового геологического поднятия на берегах нашего крайнего Севера. Обе они явились результатом его поездок и командировок и представляют не только ценный вклад в науку, но лишний раз свидетельствуют о разносторонней наблюдательности Виктора Фаусека. Живая и искренняя мысль исследователя вылилась не только в научных работах мужа; еще более увлекательно, вне рамок стеснительной учености, он излагал свои мысли в популярных статьях, в особенности в «Биологических очерках», где с прекрасным стилем согласовано глубокое и искреннее чувство. В этих статьях он обнаружил в себе недюжинный талант писателя, достойного друга Вс. М. Гаршина. Я до глубины души была поражена его литературными способностями: эти очерки, которые по стилю изложения больше похожи на художественное произведение, перевернули мое представление о том, каким языком можно и нужно говорить о вопросах естествознания!»

Завтра исполняется 200 лет со дня рождения писателя Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина, и мы подготовили для вас небольшой сюжет, посвящённый интересным фактам о писателе. Ну и конечно, приходите к нам – не только для того, чтобы вспомнить о Салтыкове-Щедрине, но и чтобы прогуляться по заснеженному некрополю.